Рафаэло Джованьоли

СПАРТАК

Капрера, 26 июня 1870 г.

Д. Гарибальди — Джованьоли

Мой дорогой Джованьоли!

Я проглотил вашего «Спартака», несмотря на то, что у меня мало времени для чтения, и он вызвал во мне чувство восторга и восхищения.

Я надеюсь, что ваши сограждане оценят огромные достоинства вашего произведения и, прочтя его, проникнутся неодолимой стойкостью в борьбе за святое дело свободы.

Вы, римлянин, изобразили не лучшую, но наиболее блестящую эпоху истории величайшей республики, — эпоху, когда гордые хозяева мира уже начали опускаться в бездну порока и разложения, но несмотря на развращенность и пороки, подобно гигантам возвышались над предыдущими поколениями всех эпох и народов.

«Из всех великих людей — величайшим был Цезарь», — сказал один знаменитый философ, а как раз личность Цезаря наложила отпечаток на эпоху, изображенную вами.

Образ Спартака — этого Христа-искупителя рабов, вы изваяли резцом Микель-Анджело, и я, получивший свободу раб, благодарю вас за это и за те моменты волнения, которые я переживал при чтении вашей книги: то я воодушевлялся чудесным? подвигами рудиария, то слезы орошали мое лицо, а к концу повести я испытал чувства разочарования от того, что она так коротка.

Да сохранят наши сограждане память об этих героях, которые все спят в родной нам земле, где больше не будет ни гладиаторов, ни господ.

Всегда ваш Джузеппе Гарибальди.

Глава 1

Щедрость Суллы

За четыре дня до ноябрьских ид (10 ноября) 675 года римской эры, в консульство Публия Сервилия Ватия Изаурика и Аппия Клавдия Пульхра, улицы Рима с самого рассвета были заполнены народом, который валил из всех частей города к Большому цирку.

От узких, кривых и многолюдных улиц Эсквилина и Субурры, населенных преимущественно простым людом, толпа, все нарастая, устремлялась по главным улицам — Табернельской, Гончарной, Новой в одну сторону — к цирку.

Граждане, рабочие, пролетарии, отпущенники, старые, искалеченные и покрытые рубцами гладиаторы, нищие и изувеченные ветераны гордых легионов, простолюдинки, шуты и скоморохи, танцовщицы и толпы резвых детей шли бесконечной вереницей. Радостные лица, веселые взгляды, беззаботные речи и легкие шутки свидетельствовали о том, что народ шел на какое-то излюбленное зрелище.

Цирк, построенный в 138 году от основания Рима царем Тарквинием Древним, стал называться Большим с 533 года, когда цензор Квинт Фламиьий выстроил другой цирк, названный его именем.

Большой цирк, расположенный в Мурсийской долине между Палатинским и Авентинским холмами, не достиг еще ко времени событий, описываемых в этой книге, тех необъятных размеров, и того великолепия, которые придали ему впоследствии Юлий Цезарь и Октавиан Август; вое же это было огромное, величественное, здание, длиной в две тысячи сто восемьдесят шагов и шириною в девятьсот девяносто восемь, вмещавшее свыше ста двадцати тысяч зрителей.

Здание цирка имело почти овальную форму и было срезано с запада по прямой линии, восточная же его сторона замыкалась полукругом. В западной части цирка находился оппидум — постройка с тринадцатью арками В средней арке был один из двух главных входов в цирк, называемый Парадными воротами. Через них на арену входила процессия с изображениями богов, появление которой служило знаком для начала игр. В остальных двенадцати арках были расположены конюшни или «темницы», в которых помещались колесницы и лошади, когда арена служила для бегов, и гладиаторы и хищные звери, когда происходили кровопролитные состязания.

От оппидума сбегали полными кругами многочисленные ряды ступенек сидения для зрителей. Ряды сидений оканчивались в портике, под арками, где были места для знатных женщин.

Против Парадных ворот находились Триумфальные ворота. Через них входили победители. По правую сторону от оппидума были расположены Ворота смерти. В эту зловещую дверь особые служители цирка при помощи длинных крючьев убирали изуродованные тела убитых или умирающих гладиаторов.

Разрезая арену, между оппидумом и Триумфальными воротами тянулась почти на пятьсот шагов низкая стена, так называемый «хребет». Она служила для определения дистанции во время бегов.

Посредине хребта возвышался обелиск солнца, а по сторонам его — башенки, колонны, жертвенники и статуи.

Арену окружал парапет. Вдоль него тянулся ров, наполненный водой, а за рвом поднималась железная решетка. Все эти преграды охраняли зрителей от возможного нападения диких зверей, свирепствовавших на арене.

Так выглядело это грандиозное, предназначенное для зрелищ здание, все более наполнявшееся бесконечными толпами римлян.

Что же происходило в этот день? Какой праздник? Какое зрелище привлекало такую массу народа в цирк?

Луций Корнелий Сулла Счастливый, властитель Италии, гроза Рима еще за несколько недель приказал оповестить, что три дня подряд он будет угощать и развлекать зрелищами римский народ.

И уже накануне зрелищ в цирке вся римская чернь восседала на Марсовом поле и вдоль Тибра за столами, приготовленными по приказанию грозного диктатора. Она шумно пировала вплоть до наступления ночи, предавшись под конец разнузданной оргии. Этот пир, устроенный страшным врагом Кая Марии, отличался царской роскошью и великолепием, неслыханным изобилием пищи и самых тонких вин.

Щедрость Суллы Счастливого была такова, что для этих празднеств и игр, устроенных в честь Геркулеса, он пожертвовал десятую часть своих богатств.

Так Сулла левой рукой дарил римлянам часть богатств, которые он награбил правой, и граждане Рима, в глубине души смертельно ненавидевшие Луция Корнелия Суллу, принимали от него с притворно веселым видом зрелища и угощения.

Наступил день. Яркие солнечные лучи, пронизывая тучи, начали золотить вершины десяти холмов, храмы, базилики и сверкающие белизной драгоценного мрамора дворцы патрициев. Своей живительной теплотой они согревали людей, разместившихся на скамейках Большого цирка.

Свыше ста тысяч граждан ожидали наиболее любимого римским народом зрелища — боев гладиаторов Трудно себе представить ту великолепную панораму, которую представлял собою цирк, заполненный более чем ста тысячами зрителей обоего пола, разного возраста и положения. Шум этой массы народа, страшный, как гул вулкана, мелькание голов и рук, похожее на яростное и грозное волнение моря во время бури, были лишь деталями великолепной, ни с чем не сравнимой картины, которую представлял Большой цирк в этот момент.

В амфитеатре простолюдины ели принесенную с собой пищу. С большим аппетитом они уплетали ветчину, холодную говядину, излюбленную кровяную колбасу и сырные и медовые пирожки или сухари. Еда сопровождалась острыми словечками, непристойными шутками, беззаботной болтовней, громким, беспрерывным смехом и частыми возлияниями.

Продавцы жареных бобов и пирожков находили покупателей среди плебеев, который, желая побаловать своих жен и детей, покупали эти дешевые лакомства.

Изысканно вежливые и важные семьи богачей, всадников и патрициев собирались оживленными группами. Элегантные щеголи покрывали циновками и коврами твердые сидения и открывали зонтики, чтобы защитить красивых матрон и грациозных девушек от палящих лучей солнца.

Близ Триумфальных ворот, в третьем ряду сидела, между двумя кавалерами, матрона необыкновенной красоты. Эта женщина своим стройным и гибким станом и роскошными плечами с первого взгляда производила впечатление подлинной дочери Рима.

Правильные черты лица, большой лоб, красиво изогнутый нос, маленький рот, большие черные, выразительные глаза придавали ей чарующую прелесть. Мягкие и тонкие волосы цвета воронова крыла, густые и незавитые, собранные на лбу под диадемой из драгоценных каменьев, ниспадали на плечи.

На ней была туника из тончайшей белой шерстяной материи, отороченная внизу изящной золотой полосой, позволявшая видеть всю грацию ее тела; поверх туники ниспадала красивыми складками белая палла с пурпурными полосами.

Этой женщине, так роскошно одетой и такой красивой, не было, вероятно, еще и тридцати лет; то была Валерия, дочь Луция Валерия Мессалы, единоутробная сестра Квинта Гортензия, знаменитого оратора, соперника Цицерона., Всего несколько месяцев назад Валерия была отвергнута своим мужем под предлогом ее бесплодия. В действительности же причиной развода было ее Поведение, о котором шли давно громкие толки по всему Риму: молва считала Валерию развратной женщиной. Как бы то ни было, но она разошлась с мужем таким образом, что ее честь осталась достаточно защищенной от подобных нареканий.

Возле нее сидел Эльвий Медуллий — длинный, бледный, худой, прилизанный, надушенный. На неподвижном и невыразительном лице этого человека лежала печать скуки и апатии; уже в тридцать пять лет жизнь для него казалась неинтересной. Эльвий Медуллий был из тех изнеженных римских патрициев, которые право жертвовать собой за отечество и его славу предоставляли плебеям, сами же предпочитали проматывать в роскошной праздности родовые имения.

По другую сторону Валерии Мессалы сидел Марк Деций Цедиций, патриций лет пятидесяти, с круглым, открытым лицом, веселый, красивый, невысокого роста толстяк, для которого высшее счастье заключалось в возможно более продолжительном пребывании за столом в триклинии. Он тратил половину своего дня на смакование изысканных блюд, которые ему приготовлял его повар, один из известнейших специалистов в Риме. Другую половину дня он посвящал мыслям о вечерней трапезе. Одним словом Марк Деций Цедиций, переваривая обед, мечтал о часе ужина.

Сюда же позже пришел Квинт Гортензий, славившийся своим красноречием. Квинту Гортензию еще не исполнилось тридцати шести лет. Он долго изучал манеру двигаться и говорить; отлично научился гармонически управлять каждым своим жестом, каждым словом, так что в Сенате, в триклинии или в ином месте каждое его движение обнаруживало поразительное благородство и величие, казавшиеся врожденными. Гортензий был искусным артистом; половиной своих триумфов он был обязан мелодичному голосу и всем приемам декламационного искусства, настолько хорошо им усвоенным, что даже Эзоп, известный трагический актер, и знаменитый Росций спешили на Форум, когда Гортензий произносил речи, чтобы учиться у него декламации.

Недалеко от места, где сидела Валерия и ее собеседники, находились под присмотром воспитателя два мальчика, принадлежавшие к классу патрициев, один четырнадцати лет, другой — двенадцати. Это были Цепион и Катон, из рода Порциев, внуки Катона Цензора, который прославился во время второй Пунической войны тем, что добивался во что бы то ни стало уничтожения Карфагена.

Цепион, младший из братьев, казался более разговорчивым и приветливым, и в то время как он часто обращался к Сарпедону, своему воспитателю, юный Марк Порций Катон стоял молчаливый и надутый, с сердитым, брюзгливым видом, который вовсе не соответствовал его возрасту. Уже теперь чувствовались стойкость и твердость его характера и упорная непреклонность убеждений. Врожденная закаленность души, изучение греческой, в частности, стоической философии и, наконец, упорное подражание традициям, связанным с именем его сурового деда, сделали из этого четырнадцатилетнего мальчика настоящего гражданина. Впоследствии он лишил себя жизни в Утике, унеся с собой в могилу знамя латинской свободы, завернувшись в него, как в саван.

Над Триумфальными воротами, на скамье близ выхода сидел, также с воспитателем, еще один мальчик патрицианского рода; он был поглощен беседой с юношей, которому было немногим более семнадцати лет. На бледном лице юноши, обрамленном блестящими черными волосами, сверкали большие черные глаза, в которых вспыхивали искры великого ума.

Это был Тит Лукреций Кар, обессмертивший впоследствии свое имя поэмой «О природе вещей». Его собеседник, двенадцатилетний мальчик Кай Лонгин Кассий, сын бывшего консула Кассия, смелый и крепкий, занял впоследствии одно из самых видных мест в истории событий, происходивших до и после падения римской республики.

Лукреций и Кассий оживленно беседовали друг с другом.

Недалеко от них сидел Фауст, сын Суллы, хилый, худой, с бледным, очень помятым лицом, носившим следы недавних ушибов; рыжеволосый, с голубыми глазами, с тщеславным и хитрым видом, он, казалось, гордился тем, что отмечен перстом судьбы, как счастливый сын счастливого диктатора.

Пока зрители ждали прибытия консулов и Суллы, устроившего для римлян сегодняшнее развлечение, ученики-гладиаторы — тироны — фехтовали на арене, сражаясь с похвальным пылом, но без вреда для себя, ненастоящими палицами и деревянными мечами.

Это бескровное сражение никому из зрителей, за исключением старых легионеров и отпущенных на волю гладиаторов-рудиариев, участвовавших в сотнях состязаний, не доставляло никакого удовольствия. Вдруг по всему амфитеатру раздались шумные и довольно дружные рукоплескания.

— Да здравствует Помпей!.. Да здравствует Кней Помпей!.. Да здравствует Помпей Великий!.. — восклицали тысячи голосов.

Войдя в цирк, Помпей занял место на площадке оппидума. Он приветствовал народ изящным поклоном и, поднося руки к губам, посылал поцелуи в знак благодарности.

Кнею Помпею было около двадцати восьми лет — он был высокого роста, крепкого, геркулесовского телосложения; необыкновенно густые волосы его почти срослись с бровями, из-под которых глядели большие миндалевидные черные глаза, правда, мало подвижные и невыразительные. Суровые и резкие черты его неподвижного лица и могучие формы его тела производили впечатление мужественной воинственной красоты.

Уже в двадцать пять лет этот юноша заслужил триумф за войну в Африке и одновременно получил от самого Суллы, вероятно, в минуту необычайно хорошего настроения, прозвище «Великого».

Он сумел завоевать любовь всех легионов, состоявших из ветеранов, закаленных в трудах и опасностях тридцати сражений и провозгласивших его императором.

Быть может громкие приветствия, которыми встретили Помпея римляне, собравшиеся в Большом цирке, отчасти объяснялись ненавистью к Сулле. Не имея возможности выразить эту ненависть иным способом, народ проявлял ее в рукоплесканиях и похвалах Помпею, как единственному человеку, способному совершать подвиги, равные подвигам Суллы.

Вскоре после прибытия Помпея появились консулы — Публий Сервиглий Ватий Изаурик и Аппий Клавдий Пульхр, которые должны были оставить свои посты первого января следующего года. Впереди Сервилия, несшего службу в текущем месяце, шли ликторы. Позади Клавдия, исполнявшего обязанности консула в прошлом месяце, также шли ликторы, неся фасции.

Когда консулы появились на площадке оппидума, все зрители поднялись, как один, в знак уважения к высшей власти республики.

С прибытием консулов бескровное сражение учеников прекратилось, и толпа гладиаторов, которым предстояло участвовать в сражениях, ожидала только сигнала, чтобы, по обычаю, продефилировать перед властями. Взгляды всех были устремлены на оппидум в ожидании, что консулы дадут знак начинать состязания, но консулы окидывали взглядами ряды амфитеатра, как бы ища кого-то, чтобы испросить у него позволения. Действительно, они ожидали Луция Корнелия Суллу, который хотя и сложил с себя звание диктатора, но оставался верховным повелителем всего и всех в Риме.

Наконец раздались рукоплескания, сперва слабые и редкие, а затем все более шумные и дружные Все взгляды обратились к Триумфальным воротам, через которые вошел в цирк, в сопровождении многих сенаторов, друзей и клиентов, Луций Корнелий Сулла.

Этому необыкновенному человеку было пятьдесят девять лет. Он был довольно высок ростом, хорошо и крепко сложен, и если в момент появления в цирке шел медленно и вяло, подобно человеку с разбитыми силами, то это было последствием тех непристойных оргий, которым он предавался всегда, а теперь больше, чем когда-либо. Но главной причиной этой вялой походки была изнурительная неизлечимая болезнь, наложившая на его лицо и на всю фигуру печать тяжелой, преждевременной старости.

Лицо Суллы было ужасно. Не то, чтобы вполне гармонические и правильные черты его лица были грубы — напротив, его большой лоб, выступающий вперед нос, несколько напоминающий львиный, довольно большой рот, властные губы делали его даже красивым; эти правильные черты лица были обрамлены рыжеватой густой шевелюрой ч освещены серо-голубыми глазами — живыми, глубокими и проницательными, имевшими одновременно и блеск орлиных зениц и косой, скрытый взгляд гиены. В каждом движении этих глаз, всегда жестоких и властных, можно было прочесть стремление повелевать и жажду крови.

Но верный портрет Суллы, изображенный нами, не оправдывал бы эпитета «ужасный», который мы употребили, говоря о его лице, — а оно было действительно ужасно, потому что было покрыто какой-то отвратительной грязновато-красной сыпью, с рассеянными там и сям белыми пятнами, что делало его очень похожим, по ироническому выражению одного афинского шута, на лицо мавра, осыпанное мукой.

Когда Сулла, медленно ступая, с видом пресыщенного жизнью человека входил в цирк, на нем сверх туники из белоснежной шерсти, вышитой кругом золотыми украшениями и узорами, была надета, вместо национальной паллы или традиционной тоги, изящнейшая хламида из яркого пурпура, отороченная золотом и приколотая на правом плече золотой застежкой, в которую были вправлены драгоценнейшие камни. Как человек, с презрением относящийся ко всему человечеству, а к своим согражданам в особенности, Сулла был первым из тех немногих, которые начали носить греческую хламиду.

При рукоплесканиях толпы усмешка искривила губы Суллы, и он прошептал: «Рукоплещите, рукоплещите, глупые бараны!»

Между тем консулы дали сигнал начинать представление, и гладиаторы, числом сто человек, вышли из темниц, построились в колонну я стали рядами обходить арену.

В первом ряду выступали ретиарий и мирмиллон. Они должны были первыми сразиться друг с другом. Хотя момент, когда оба будут стараться убить друг друга, был очень близок, они шли, спокойно беседуя между собой. За ними следовали девять лаквеаторов, вооруженных только трезубцами и сетями, которые они должны были накинуть на девятерых секуторов, вооруженных щитами и мечами; секуторам предстояло, избегая сетей, преследовать лаквеаторов.

Вслед за этими девятью парами выступали тридцать пар гладиаторов. Им предстояло сразиться друг с другом по тридцать бойцов с каждой стороны и воспроизвести таким образом в малых размерах настоящее сражение.

Тридцать из них были фракийцы, а другие тридцать — самниты, рослые и крепкие юноши, отличавшиеся красотой и воинственной наружностью.

Фракийцы были вооружены короткими искривленными на конце мечами и маленькими щитами четырехугольной формы, с выпуклой поверхностью; на голове у них были небольшие шлемы без забрала, — словом, это было вооружение того народа, к которому они принадлежали. Кроме того гордые фракийцы были одеты в короткие туники из ярко-красного пурпура, а поверх их шлемов развевалось по два черных пера. В свою очередь, тридцать самнитов носили вооружение воинов Самниума, то есть короткие прямые мечи, закрытые шлемы с крыльями, небольшие квадратные щиты, железные наручники, которые прикрывали правую руку, не защищенную щитом и, наконец, поножи, защищавшие левую ногу. Одеты были самниты в голубые туники, а шлемы их были украшены двумя белыми перьями…

Шествие заключали десять пар андабатов, одетых в короткие белые туники и вооруженных только короткими клинками, более похожими на простые ножи, чем на мечи; голова у каждого была покрыта шлемом, на опущенном и закрепленном забрале которого находились не правильные, очень маленькие отверстия для глаз. Двадцать несчастных должны были сражаться друг с другом, точно играя в жмурки, веселя и забавляя зрителей до тех пор, пока лорарии — служители цирка, специально для этого приставленные, — подгоняя раскаленными железными прутьями, не столкнут их вплотную, чтобы они убивали друг друга.

Эти сто гладиаторов обходили арену под рукоплескания и крики зрителей. Подойдя к месту, где находился Сулла, они подняли голову и, согласно наставлению, данному им ланистой Акцианом, воскликнули хором:

— Привет тебе, диктатор!

— Недурно, недурно! — сказал Сулла, обращаясь к окружающим и осматривая проходивших гладиаторов опытным взглядом победителя, испытанного во многих сражениях. — Эти смелые и сильные юноши обещают красивое зрелище. Горе Акциану, если будет иначе! За эти пятьдесят пар гладиаторов он взял с меня двести тысяч сестерций, мошенник.

Процессия гладиаторов сделала полный круг вдоль арены и, приветствовав консулов, вернулась в свои темницы. На арене, сверкавшей как серебро, остались лицом к лицу только два человека — мирмиллон и ретиарий.

Настала глубокая тишина, и все взгляды устремились на этих двух гладиаторов, готовых к схватке.

Мирмиллон, по происхождению галл, был красивый юноша, белокурый, высокого роста, ловкий и сильный; на голове у него был шлем, украшенный серебряной рыбой; в одной руке он держал небольшой щит, а в другой — короткий широкий меч. Ретиарий, вооруженный только одним трезубцем и сетью, одетый в простую голубую тунику, остановился в двадцати шагах от мирмиллона и, казалось, обдумывал, как лучше поймать его в сеть.

Мирмиллон стоял, вытянув вперед левую ногу и опираясь всем корпусом на несколько согнутые колени. Он держал меч почти опущенным к правому бедру и ожидал нападения ретиария.

Внезапно ретиарий сделал огромный прыжок в сторону мирмиллона и, на расстоянии нескольких шагов, с быстротой молнии бросил на него сеть. Но мирмиллон в тот же миг, быстро отскочив вправо и пригнувшись почти до самой земли, избежал сети и кинулся на ретиария. Тот, увидя, что дал промах, пустился стремительно бежать.

Мирмиллон стал его преследовать, но гораздо более ловкий и расторопный ретиарий, сделав полный круг вдоль арены, добежал до того места, где осталась его сеть, и подобрал ее.

Однако в тот момент, когда он схватил сеть, мирмиллон почти настиг его. Ретиарий, внезапно повернувшись именно тогда, когда его противник готов был на него обрушиться, кинул на него сеть. Но мирмиллон, упав ничком на землю, снова успел спастись. Быстрым прыжком он уже поднялся на ноги, и ретиарий, направив в него трезубец, задел острием лишь щит галла.

Тогда ретиарий снова бросился бежать под ропот негодующей толпы. Она чувствовала себя оскорбленной тем, что гладиатор осмелился выступить в цирке, не умея как следует владеть сетью.

На этот раз мирмиллон вместо того, чтобы бежать за ретиарием, повернул в ту сторону, откуда мог ожидать приближения противника, и остановился в нескольких шагах от сети. Ретиарий, поняв маневр мирмиллона, повернул обратно, держась все время около хребта арены. Добежав до Триумфальных ворот, он перескочил хребет и очутился в другой половине цирка, совсем близко от сети. Поджидавший его мирмиллон бросился к нему навстречу.

Тысячи голосов яростно кричали:

— Задай ему!.. Задай!.. Убей ретиария!.. Убей увальня!.. Убей этого труса!.. Режь!.. Зарежь его!.. Пошли его ловить лягушек на берегах Ахерона!

Ободренный криками толпы, мирмиллон все сильнее наступал на ретиария, который, страшно побледнев, старался держать противника в отдалении, размахивал трезубцем и в то же время кружил вокруг мирмиллона, напрягая все силы, чтобы схватить свою сеть. Внезапно мирмиллон отбил щитом трезубец и проскользнул под ним. Мирмиллон уже готов был поразить мечом грудь ретиария, как вдруг последний, оставив трезубец на щите противника, стремительно бросился к сети, но не настолько быстро, чтоб избежать меча: ретиарий был ранен в левое плечо, из которого брызнула сильной струей кровь, и все же он быстро убежал со своей сетью. Отбежав шагов на тридцать, он повернулся к противнику и вскричал громким голосом:

— Легкая рана! Пустяки!.. И спустя минуту начал петь:

— Приди, приди, мой красавец галл, не тебя я ищу, а твою рыбу, ищу твою рыбу!.. Приди, приди, мой красавец галл!..

Сильнейший взрыв смеха встретил эту песенку ретиария, которому вполне удалось вернуть симпатии зрителей. Гром аплодисментов раздался по адресу этого человека, который, будучи безоружным и раненым, истекая кровью, нашел в себе мужество шутить и смеяться.

Мирмиллон, взбешенный насмешками противника, яростно бросился на него. Но ретиарий, отступая прыжками и ловко избегая его ударов, крикнул:

— Приди, галл! Сегодня вечером я пошлю жареную рыбу доброму Харону!

Эта новая шутка произвела громадное впечатление на толпу и вызвала новое нападение со стороны мирмиллова, на которого ретиарий бросил свою сеть, на этот раз так ловко, что противник оказался совершенно запутанным в ней. Толпа шумно рукоплескала.

Мирмиллон делал неимоверные усилия, чтобы освободиться из сети, но все более запутывался, под шумный смех зрителей. В это время ретиарий бросился к тому месту, где лежал его трезубец. Быстро добежав, он поднял его и, возвращаясь бегом к мирмиллону, кричал на ходу:

— Харон получит рыбу!.. Харон получит рыбу!

Но когда он вплотную приблизился к своему противнику, тот отчаянным, геркулесовым усилием своих атлетических рук разорвал сеть. Соскользнув к ногам мирмиллона, сеть не позволяла ему двинуться с места, но руки его освободились, и он смог встретить нападение ретиария.

Снова раздались рукоплескания в толпе, которая напряженно следила за всеми движениями, за всеми приемами противников. Ведь от малейшей случайности зависел исход поединка. В ту самую минуту, когда мирмиллон разорвал сеть, к нему подбежал ретиарий и, сжавшись всем корпусом, нанес врагу сильный удар трезубцем. Мирмиллон отразил удар щитом, разлетевшимся вдребезги. Все же трезубец ранил гладиатора, и из трех ран его обнаженной руки хлынула кровь. Почти в тот же момент мирмиллон быстро схватил трезубец левой рукой и, бросившись всей тяжестью своего тела на противника, вонзил ему до половины лезвие меча в правое бедро.

Раненый ретиарий, оставив трезубец в руках противника, побежал, обагряя кровью арену, но, сделав шагов сорок, упал на колено, а потом опрокинулся на землю. Тем временем мирмиллон, тоже упавший от тяжести своего тела и силы удара, поднялся, высвободил ноги из сети и быстро бросился на упавшего врага.

Бурные рукоплескания встретили эти последние минуты борьбы я продолжались еще и тогда, когда ретиарий, обернувшись к зрителям и опираясь на локоть левой руки, показал толпе свое лицо, покрытое мертвенной бледностью Приготовившись бесстрашно и достойно встретить смерть, он по обычаю, а не потому, что надеялся спасти свою жизнь, обратился к зрителям с просьбой даровать ему жизнь.

Мирмиллон, поставив ногу на тело противника, приложил меч к его груди, поднял голову и стал обводить глазами ряды зрителей, чтобы узнать их решение.

Свыше девяноста тысяч мужчин, женщин и детей опустили большой палец правой руки книзу — в знак смерти, и менее пятнадцати тысяч милосердных подняли его вверх между указательным и средним пальцами — в знак дарования жизни побежденному гладиатору.

Среди девяноста тысяч человек, опустивших пальцы книзу, немало было непорочных и милосердных весталок, пожелавших доставить себе редкое удовольствие зрелищем смерти несчастного гладиатора.

Мирмиллон приготовился уже проколоть ретиария, как вдруг тот, выхватив меч у противника, с огромной силой сам вонзил его себе в сердце по самую рукоятку. Мирмиллон быстро вытащил меч, покрытый дымящейся кровью, а ретиарий, приподнявшись в мучительной агонии, воскликнул страшным голосом, в котором не было уже ничего человеческого:

— Будьте прокляты!.. — упал на спину и умер.

Глава 2

Спартак на арене

Толпа бешено аплодировала я обсуждала происшедшее, наполняя цирк гулом ста тысяч голосов Мирмиллон удалился в темницы, откуда вышли Плутон, Меркурий, и вытащили с арены через Ворота смерти труп ретиария Место, где осталась большая лужа крови, было посыпано блестящим и тончайшим порошком мрамора, принесенным в небольших мешках из соседних тиволийских карьеров, и оно снова засверкало на солнце как серебро.

Толпа, аплодируя, наполняла цирк продолжительными криками:

— Да здравствует Сулла!

Сулла, обратившись к Кнею Корнелию Долабелле, бывшему два года тому назад консулом и сидевшему рядом с ним, сказал:

— Клянусь Аполлоном Дельфийским, моим покровителем, вот подлый народ! Разве он мне аплодирует? Ничуть не бывало! Он аплодирует моим поварам, приготовившим ему вчера изысканные и обильные блюда.

— Почему ты не выбрал себе место на оппидуме? — спросил Суллу К ней Долабелла.

— Не думаешь ли ты, что эго место сделало бы меня более знаменитым? — возразил Сулла и через минуту прибавил:

— Кажется, недурной товар продал мне ланиста Акциан?

— О, ты щедр, ты велик! — сказал Тит Аквиций, сенатор, сидевший возле Суллы.

— Да поразит молния Юпитера всех подлых льстецов! — воскликнул экс-диктатор, с яростью схватившись правой рукой за плечо и сильно почесывая его, чтобы прекратить зуд, вызываемый укусами изводивших его отвратительных паразитов И, спустя минуту, он добавил:

— Я отказался от диктатуры, вернулся к частной жизни, а вы все же хотите видеть во мне господина. Презренные! Вы только и можете жить в рабстве.

— Не все, о Сулла, рождены для рабства, — смело возразил один патриций из свиты Суллы, сидевший невдалеке от последнего.

Этот смельчак был Луций Сергий Катилина. Ему было в это время около двадцати семи лет. Он был высок ростом, обладал могучей грудью, широкими плечами и мускулистыми руками. Масса густых черных волос покрывала его большую голову; смуглое, мужественное, энергичное лицо его расширялось к вискам; на его широком лбу большая и всегда набухшая кровью вена спускалась к носу; серые глаза всегда сохраняли жестокое и страшное выражение, а пробегавшие по всем мускулам его властного и резкого лица нервные судороги обнаруживали перед внимательным наблюдателем малейшие движения его души.

Ко времени, когда начинается наш рассказ, Луций Сергий Катилина приобрел себе славу ужасного человека. Всех пугала его страшная вспыльчивость. Так он убил спокойно проходившего по берегу Тибра патриция Грагидиана за то, что тот отказался дать ему под заклад имущества большую сумму денег, в которой он, Катилина, нуждался для уплаты своих огромных долгов, ибо не уплатив их, он не мог получить ни одной государственной должности.

То было время проскрипций, то есть время, когда ненасытная свирепость Суллы затопила Рим кровью. Гратидиан не числился в проскрипционных списках, он был даже из партии Суллы; но Гратидиан был страшно богат, а имущество занесенных в проскрипционные списки конфисковалось. Поэтому, когда Катилина притащил труп Гратидиана к Сулле, заседавшему в курии, и бросил его к ногам диктатора со словами, что он убил Гратидиана как врага Суллы и отечества, то диктатор оказался не особенно щепетильным и закрыл глаза на убийство, но зато широко раскрыл их на огромные богатства Гратидиана.

Вскоре после этого Катилина поссорился со своим братом, оба обнажили мечи, но Сергий Катилина, помимо того, что обладал необыкновенной силой, владел, как никто в Риме, искусством фехтования. Брат Сергия был убит, а Сергий наследовал его имущество, чем спас себя от разорения, к которому его привели расточительность, кутежи и разврат. Сулла и на этот раз посмотрел сквозь пальцы на братоубийство: не стали придираться к нему поэтому и квесторы.

При смелых словах Катилины Луций Корнелий Сулла спокойно повернулся к нему и спросил:

— А сколько ты думаешь, Катилина, есть в Риме граждан смелых, как ты, и обладающих подобно тебе величием души, как в добродетели, так и в пороках?

— Я не могу, славный Сулла, — ответил Катилина, — рассматривать людей и вещи с высоты твоего могущества. Признаюсь, что я чувствую себя рожденным для любви к свободе и для ненависти к тирании, хотя бы прикрытой великодушием или лицемерно действующей во имя блага отечества. Должен сказать, что это благо даже при внутренних волнениях и гражданских раздорах было бы более прочным под властью всех, чем при деспотизме одного. Не входя в разбор твоих действий, я открыто порицаю, как и раньше порицал, твою диктатуру. Я верю и хотел бы верить, что в Риме есть еще много граждан, готовых на все муки, лишь бы снова не попасть под диктатуру одного человека, а тем более, если этот человек не будет называться Луцием Корнелием Суллой и если чело его не будет увенчано, как у тебя, победными лаврами, приобретенными в сотнях сражений.

— Так почему же, — спросил Сулла спокойно, но с насмешливой улыбкой на губах, — так почему же вы не вызываете меня на суд перед свободным народом? Я отказался от диктатуры; так почему же не было предъявлено мне обвинение и почему вы не явились требовать от меня отчета в моих действиях?

— Чтобы не видеть вновь резни и междоусобия, которые в течение десяти лет терзали Рим… Но не будем говорить об этом, так как у меня нет намерения обвинять тебя; ты мог сильно ошибаться, но ты ведь совершил столько славных подвигов, память о которых днем и ночью волнует мою душу, жаждущую, подобно твоей, Сулла, славы и могущества. Но скажи, не кажется ли тебе, что в жилах нашего народа еще течет кровь великих и свободолюбивых предков? Вспомни, как несколько месяцев тому назад, когда ты в курии, в присутствии Сената, добровольно отказался от диктаторской власти, отпустил ликторов и уходил со своими друзьями домой, один юный гражданин начал тебя порицать за то, что ты отнял у Рима свободу, наполнил город резней и грабежами и сделался его тираном. О Сулла, согласись, что нужно быть человеком очень твердого закала, чтобы так поступить, — ведь за свои слова юноша мог бы в один миг поплатиться жизнью. Ты был великодушен, — и знай, что я говорю не из лести, так как Катилина не льстит никому, даже всемогущему, великому Юпитеру — ты был великодушен и ничего ему не сделал, но ты должен согласиться со мною, что если встречается юноша неизвестного плебейского звания, — жаль, что я не знаю его имени, — способный на такой поступок, то можно еще надеяться на спасение отечества и республики.

— Да, это был смелый поступок, и ради смелости, проявленной этим юношей, я, всегда восхищавшийся мужеством и любивший храбрецов, не пожелал отомстить за нанесенные мне оскорбления и перенес все его ругательства и брань. Но знаешь ли ты, Катилина, какое следствие имели поступок и слова этого юноши?

— Какое? — спросил Сергий, устремив любопытный и испытующий взгляд на счастливого диктатора.

— Отныне, — ответил Сулла, — тот, кому удастся захватить власть в республике, не захочет более от нее отказаться.

Катилина в раздумье опустил голову. Через мгновение он поднял ее и с живостью сказал:

— А найдется ли еще кто-нибудь, кто сумеет или захочет захватить высшую власть?

— Ладно, — сказал, иронически улыбаясь, Сулла, — ладно… Вот толпы рабов, — он указал на ряды амфитеатра, переполненные народом. — Найдутся и господа!

Эта беседа происходила среди гула нескончаемых рукоплесканий толпы, всецело занятой кровопролитным сражением, происходившим на арене между лаквеаторами и секуторами и быстро закончившимся смертью семи лаквеаторов и пяти секуторов. Шесть оставшихся в живых гладиаторов, покрытые ранами, в самом плачевном виде вернулись в темницы, а народ с жаром аплодировал.

В то время как лорарии вытаскивали с арены двенадцать трупов и уничтожали на ней следы крови, Валерия, посматривавшая на Суллу, который сидел невдалеке от нее, встала, подошла сзади к диктатору и вырвала нитку из его шерстяной хламиды. Удивленный Сулла обернулся, рассматривая ее своими сверкающими звериными глазами. Она коснулась его и сказала с очаровательной улыбкой:

— Не истолкуй моего поступка в дурную сторону, диктатор, я взяла эту нитку, чтобы иметь долю в твоем счастье!

Почтительно поклонившись и приложив, по обычаю, руку к губам, она пошла на свое место. Сулла, приятно польщенный этими любезными словами, проводил ее учтивым поклоном и долгим взглядом, которому постарался придать ласковое выражение.

— Кто это? — спросил Сулла у Долабеллы.

— Валерия, — ответил тот, — дочь Мессалы.

— А! — сказал Сулла. — Сестра Квинта Гортензия?

— Она самая.

И Сулла снова повернулся к Валерии, которая смотрела на него влюбленными глазами.

Гортензий, брат Валерии, ушел со своего места, чтобы пересесть к Марку Крассу, богатейшему патрицию, известному своей скупостью и честолюбием, качествами, столь противоположными друг другу, однако сочетавшимися в этом человеке в своеобразную гармонию.

Марк Красе сидел возле одной девушки редкой красоты. Эвтибида — таково было имя этой девушки, в которой можно было узнать по покрою ее платья гречанку, — у нее был высокий, гибкий, стройный стан и такая изящная, тонкая талия, что, казалось, ее легко можно было обхватить пальцами рук Лицо девушки было очаровательно: белая, как алебастр, кожа, едва тронутая легким румянцем на щеках, правильный лоб, обрамленный тончайшими вьющимися рыжими волосами, огромные глаза миндалевидной формы, цвета морской воды, блестевшие и сверкавшие так, что сразу вызывали чувство страстного и непреодолимого влечения. Маленький, красиво очерченный, слегка вздернутый нос усиливал выражение дерзкой смелости, которым дышало это лицо.

Когда Гортензий подошел к Марку Крассу, тот был всецело поглощен созерцанием этого очаровательного создания. Эвтибида в эту минуту, очевидно, от скуки, зевала во весь свой маленький ротик и правой рукой играла висевшей на груди сапфировой звездой.

Крассу было тридцать два года; он был выше среднего роста, крепкого, но склонного к полноте телосложения. На его бычачьей шее сидела довольно большая, но пропорциональная телу голова, однако лицо его бронзово-желтого цвета было очень худощаво. Черты лица были мужественные и строго римские: нос — орлиный, подбородок — резко выдающийся. Желтовато-серые глаза временами необыкновенно ярко сверкали, временами же были неподвижны, бесцветны и казались угасшими.

Благородство происхождения, замечательный ораторский талант, громадные богатства, приветливость и тактичность завоевали ему не только популярность, но славу и влияние, ко времени нашего рассказа он уже много раз доблестно воевал на стороне Суллы в гражданских междоусобиях, и занимал разные государственные посты.

— Здравствуй, Марк Красе, — сказал Гортензий, выводя его из оцепенения. — Итак, ты углубился в созерцание звезд? — Клянусь Геркулесом, ты угадал, — ответил Красе, — эта… — Эта… Которая?

— Эта красавица-гречанка.., сидящая там.., двумя рядами выше нас…

— А! Я ее видел… Это Эвтибида.

— Эвтибида? Что ты этим хочешь сказать?

— Я говорю тебе ее имя… Действительно, она — гречанка.., куртизанка… — сказал Гортензий, усаживаясь рядом с Крассом.

— Куртизанка!.. У нее скорее вид богини!.. Настоящая Венера!..

Я не могу — клянусь Геркулесом! — представить себе более совершенное воплощение красоты. А где она живет?

— На Священной улице.., недалеко от храма Януса Верхнего.

В то время как они беседовали о гречанке, а Сулла, за несколько месяцев перед тем потерявший свою четвертую жену Цецилию Метеллу, рисовал себе идиллическую картину любви с прекрасной Валерией, звук трубы подал сигнал к сражению, начинавшемуся в этот момент между тридцатью фракийцами и тридцатью самнитами.

Разговоры и шум прекратились. Все взоры устремились на сражающихся.

Первое столкновение было ужасно: металлические удары щитов и мечей резко прозвучали среди глубокой тишины, воцарившейся в цирке; вскоре по арене полетели перья, осколки шлемов и куски разбитых щитов; гладиаторы, возбужденные и тяжело дышавшие, яростно теснили и поражали друг Друга.

Не прошло и пяти минут, как кровь уже текла по арене; три умирающих гладиатора были обречены на мучительную агонию под ногами бойцов, топтавших их тела. Нервное напряжение, с которым зрители следили за кровавыми перипетиями этого сражения, трудно не только описать, но и вообразить, — ведь по меньшей мере восемьдесят тысяч из числа всех зрителей держали пари за пурпурно-красных фракийцев или за голубых самнитов кто на десять сестерций, кто на двадцать и пятьдесят талантов, смотря по состоянию.

По мере того, как ряды гладиаторов редели, все чаще раздавались аплодисменты, крики и поощрительные возгласы зрителей.

Через час битва стала приходить к концу. Пятьдесят гладиаторов обагряли кровью арену и испускали дикие крики, в предсмертных судорогах.

Те из зрителей, которые держали пари за самнитов, были уже, казалось, уверены в выигрыше. Семеро самнитов окружили и теснили трех оставшихся в живых фракийцев, которые, прислонившись спинами друг к другу, образовали небольшой треугольник и оказывали отчаянное, упорное сопротивление превосходящим численностью победителям.

В числе этих трех еще живых фракийцев был Спартак. Его атлетическая фигура, удивительная сила мускулов, поразительная гармония всех форм тела, неукротимая и несокрушимая храбрость привлекали внимание всех зрителей. Эти качества, несомненно, должны были выдвинуть его из ряда обыкновенных людей именно в эту эпоху, когда главными достоинствами человека считались сила рук и энергия. К тому же он отличался образованностью, необычной возвышенностью мыслей, благородством и величием души.

Спартаку в то время было около тридцати лет. Длинные белокурые волосы и густая борода обрамляли его прекрасное, мужественное, правильное лицо. Большие голубые глаза, полные жизни, чувства и блеска придавали его лицу, когда он был спокоен, выражение мягкой доброты. Но не таково оно было теперь, когда он, полный гнева, с сверкающими глазами и с страшным видом, сражался в цирке.

Спартак родился в Родосских горах во Фракии. Он сражался против римлян, когда они напали на его родину. Попав в плен, он благодаря своей силе и храбрости был зачислен в легион, где проявил необыкновенную доблесть и затем так отличился в войне против Митридата, что был назначен деканом, то есть начальником отряда в десять человек, и получил почетную награду — гражданский венок. Но когда римляне снова начали войну против фракийцев, Спартак дезертировал и стал сражаться за свое отечество против римлян. Раненый и снова взятый в плен римлянами, он, вместо полагавшейся ему смертной казни, был осужден служить гладиатором и поэтому продан одному ланисте, у которого его потом купил Акциан.

Прошло два года с тех пор, как Спартак стал гладиатором; с первым ланистой он объездил почти все города Италии, принимал участие более чем в ста сражениях, и ни разу не был тяжело ранен. Как ни сильны и мужественны были другие гладиаторы, Спартак настолько превосходил их, что выходил из любой схватки победителем, создав себе громкую славу своими подвигами в амфитеатрах и цирках Италии.

Акциан купил его за очень высокую цену — двенадцать тысяч сестерций — и хотя владел им уже шесть месяцев, еще ни разу не выпускал его в амфитеатрах Рима, потому ли, что очень ценил его как учителя фехтования, борьбы и гимнастики в своей школе, или потому, что Спартак ему стоил слишком дорого, чтобы рисковать его жизнью в сражениях, плата в случае его смерти не возместила бы ему убытков.

В этот день Акциан впервые выпустил Спартака в кровопролитном сражении в цирке: щедрость Суллы, который заплатил за сто гладиаторов, назначенных сразиться в этот день, круглую сумму в двести двадцать тысяч сестерций, покрывала расходы за Спартака, даже если бы он был убит.

Но все же Акциан, прислонившись к одной из дверей темниц, стоял с бледным и тревожным лицом, весь поглощенный последними моментами битвы; и если бы кто-нибудь внимательно наблюдал за ним, тот, наверно, заметил бы, как он тревожился за Спартака; за каждым ударом, нанесенным или отбитым им, он следил с живейшим участием, так как оставшиеся в живых после сражений гладиаторы возвращались в, собственность ланисты, за исключением тех, которым народ дарил жизнь.

— Смелее, смелее, самниты! — кричали тысячи зрителей, которые держали пари за самнитов.

— Бейте их, рубите этих трех варваров! — поощряли другие.

— Задай им, Небу лиан, бей их, Крикс, вали их, вали, Порфирий! — кричали зрители, державшие в руках таблички с написанными на них именами гладиаторов.

Но против этих голосов раздавались не менее громкие возгласы сторонников фракийцев, у которых осталось уже очень мало шансов и которые тем не менее надеялись на победу Спартака: Спартак еще не раненный, с неповрежденным шлемом и щитом, как раз в этот момент проколол одного из семи окружавших его самнитов. Громы рукоплесканий раздались в цирке, и за ними последовали тысячи громких возгласов:

— Смелее, Спартак! Браво, — Спартак! Да здравствует Спартак! Два других фракийца были тяжело ранены; они медленно наносили удары и вяло их отражали, так как силы их уже были исчерпаны.

— Защищайте мне спину! — крикнул Спартак, размахивая с быстротой молнии своим маленьким мечом, которым он должен был одновременно отражать удары всех мечей самнитов, дружно атаковавших его. — Защищайте мне спину.., еще момент.., и мы победим.

Голос его прерывался, порывисто подымалась грудь, по бледному лицу катились крупные капли пота, а в сверкающих глазах горели жажда победы, гнев и отчаяние.

Вскоре другой самнит, получив удар в живот, упал недалеко от Спартака, покрывая арену кровью, испуская в предсмертной агонии дикий крик, страшную ругань и проклятия. В ту же минуту один из двух фракийцев, стоявших за спиною Спартака, рухнул с разбитым черепом.

Рукоплескания, крики и возгласы поощрения наполнили цирк шумом я гулом; глаза зрителей были прикованы к сражающимся. Луций Сергий Катилина, державший пари за фракийца, не дышал, не видел ничего, кроме этой кровавой битвы, и не сводил глаз с меча Спартака, как будто к этому мечу была прикреплена нить его существования.

Третий самнит, пораженный Спартаком в сонную артерию, присоединился к своим товарищам, лежавшим на арене, как раз в тот момент, когда фракиец, единственная поддержка Спартака, пронзенный несколькими ударами, упал без стона мертвым.

Гул, похожий на рев, пробежал по всему цирку; затем настала глубокая тишина, такая, что можно было ясно слышать тяжелое прерывистое дыхание гладиаторов. Нервное напряжение всех зрителей было так велико, что едва ли оно могло быть сильнее, если бы от этой битвы зависела судьба Рима.

Спартак, благодаря непостижимой ловкости и искусству фехтования, в этом продолжительном, длившемся более часа сражении получил только три легких раны, скорее даже царапины; теперь он оказался один против четырех сильных противников, хотя и получивших ранения и истекавших кровью, но все же страшных именно тем, что их было четверо.

Как ни храбр и силен был Спартак, однако при виде падения последнего своего товарища он счел себя погибшим.

Но внезапно его глаза засверкали: ему пришла в голову мысль — применить старинную тактику Горация против Куриациев.

И он бросился бежать. Самниты стали его преследовать.

Спартак, не пробежав и пятидесяти шагов, внезапно повернулся, напал на ближайшего к нему самнита и вонзил ему в грудь кривой меч. Самнит закачался, взмахнул руками, как бы ища опоры, и упал; между тем Спартак, настигнув второго врага и отразив щитом удар меча, уложил его на месте. Раздались восторженные крики зрителей, которые теперь почти все были на стороне фракийца.

В это время приблизился третий, весь покрытый ранами самнит. Спартак ударил его щитом по голове, не считая нужным прибегнуть к мечу и не желая, очевидно, убить его. Оглушенный ударом, самнит дважды повернулся на месте и упал. Последний из его товарищей, выбившийся из сил, поспешил к нему на помощь. Спартак энергично напал на него, но, не желая убивать противника, несколькими ударами обезоружил его. Затем прижал самнита к себе и повалил на землю, прошептав на ухо:

— Мужайся, Крикс, я надеюсь тебя спасти.

С этими словами он стал одной ногой на грудь Крикса, а коленом другой — на грудь самнита, оглушенного ударом щита, и в этой позе ожидал решения народа.

Продолжительные, единодушные рукоплескания, оглушительные, как гул подземного грома, раздались в цирке; почти все зрители подняли вверх указательный и средний пальцы, и жизнь обоих самнитов была спасена.

— Какой сильный человек! — сказал Сулле Катилина, по лбу которого текли крупные капли пота. — Какой сильный человек! Он должен был родиться римлянином!

Между тем сотня голосов кричала:

— Свободу храброму Спартаку!

Глаза гладиатора засверкали необыкновенным блеском; его лицо стало еще бледнее, чем было, и он прижал руку к сердцу, как бы для того, чтобы сдержать его бешеное биение.

— Свободу, свободу! — повторяли тысячи голосов.

— Свобода! — прошептал приглушенным голосом гладиатор, — свобода!.. О боги Олимпа, не допустите, чтобы это было сном! — И он почувствовал, что ресницы его увлажнились слезами.

— Он дезертировал из наших легионов! — раздался громкий голос. — Нельзя давать свободу дезертиру!

И тогда многие граждане, потерявшие благодаря мужеству Спартака свои ставки, закричали злобно:

— Нет, нет, он — дезертир.

Лицо фракийца страшно передернулось, и он резко повернул голову в ту сторону, откуда раздался первый крик обвинения против него. Глазами, сверкавшими ненавистью, он искал того, кто крикнул.

Но тем временем тысячи голосов кричали:

— Свободу, свободу, свободу Спартаку!

Невозможно описать чувство, которое испытывал бедный гладиатор. Для него решался вопрос, более серьезный, чем сама жизнь, и страшная тревога отражалась в этот момент на его бледном лице. Движение мускулов и блеск глаз ясно обнаруживали борьбу между страхом и надеждой. И этот человек, сражавшийся полтора часа со смертью, не обнаруживший ни малейшего признака страха тогда, когда он один остался против четырех противников, — этот человек почувствовал, что колени под ним подгибаются, и чтобы не упасть без чувств среди цирка, он оперся о плечи одного из лорариев, пришедших очистить арену от трупов.

— Свободу, свободу!.. — продолжала кричать толпа.

— Он ее, действительно, достоин, — сказал Катилина на ухо Сулле.

— И он будет ее достоин! — воскликнула Валерия, которою Сулла в эту минуту восхищенно любовался.

— Хорошо, — сказал Сулла, вопросительно смотря в глаза Валерии, которые, казалось, с нежностью, любовью и состраданием молили о милости гладиатору, — хорошо.., пусть будет так!..

И Сулла наклонил голову в знак согласия. Спартак стал свободным под шумные рукоплескания зрителей.

— Ты свободен, — сказал лорарий Спартаку. — Сулла тебе даровал свободу.

Спартак не отвечал и не двигался. Глаза его были закрыты, и он не хотел их открывать, боясь, как бы не исчезла мечта, которую он так долго лелеял и в осуществление которой он не решался поверить.

— Своей храбростью ты разорил меня, злодей! — пробормотал чей-то голос над ухом гладиатора.

При этих словах Спартак очнулся. Перед ним стоял ланиста Акциан. Действительно, последний пришел с лорариями на арену, чтобы поздравить Спартака, так как еще думал, что Спартак останется его собственностью. Но теперь он уже проклинал храбрость Спартака. Глупая, по его мнению, жалость народа и неуместное великодушие Суллы обошлись ему, Акциану, в двенадцать тысяч сестерций.

Слова ланисты убедили фракийца в том, что он не грезит: он поднялся во всем величии своего гигантского роста, поклонился сначала Сулле, затем народу и ушел с арены под новый взрыв рукоплесканий толпы.

— Нет, не боги создали все вещи, — говорил в эту минуту Тит Лукреций Кар, возобновляя продолжительную беседу, которую он вел с маленьким Кассием и юным Каем Меммием Геммелом, своим лучшим другом. Ему Лукреций посвятил впоследствии свою поэму «О природе вещей», которую он уже в это время задумал.

— А кто же создал мир? — спросил Кассий.

— Вечное движение материи и сочетание невидимых молекулярных связях. Ax! Ты видишь на земле и на небе массу возникающих тел, и, не понимая скрытых производящих причин, считаешь, что их создали боги. Ничто не могло и не сможет никогда произойти из ничего.

— Но что же тогда Юпитер, Юнона, Сатурн?.. — спросил ошеломленный Кассий.

— Это создание человеческого невежества и человеческого страха. Я познакомлю тебя, милый мальчик, с единственно верным учением великого Эпикура, который, не страшась ни гремящего неба, ни землетрясений, наводящих ужас на землю, ни могущества богов и их воображаемых молний, осмелился проникнуть в наиболее сокровенные тайны природы и таким образом открыл происхождение и причину вещей.

В эту минуту воспитатель Кассия стал убеждать его уйти из цирка. Мальчик согласился и встал; за ним поднялись Лукреций и Меммий. Они проходили мимо места, где сидел сын Суллы Фауст, перед которым стоял, ласково беседуя с ним, Помпей Великий. Кассий остановился и сказал, обращаясь к Фаусту:

— Я хотел бы, чтобы ты, Фауст, перед столь знаменитым гражданином, как Помпей Великий, повторил безумные слова, произнесенные тобою третьего дня в школе, что твой отец хорошо поступил, отняв свободу у римлян и сделавшись тираном нашего отечества. Я хотел бы этого потому, что как я тебе третьего дня расшиб лицо кулаками., следы которых еще теперь ты носишь, так и теперь, в его присутствии я побил бы тебя еще раз и еще хлеще.

Кассий тщетно ожидал отпета от Фауста. Тот склонил голову перед удивительным мужеством мальчика, который из пламенной любви к свободе не побоялся бить и ругать сына властителя Рима.

И Кассий, почтительно поклонившись Помпею, ушел из цирка с Меммием, Лукрецием и воспитателем.

В это же время из ряда, что находился над Воротами смерти, встал с своего места молодой человек лет двадцати шести. Он обладал величественной, внушающей уважение внешностью, несмотря на нежное, болезненное лицо.

— Прощай, Валерия, — сказал он, целуя руку красивой молодой женщины.

— Прощай, Марк Туллий, — ответила Валерия — и помни, что я тебя жду послезавтра в театре Аполлона на представлении «Электры» Софокла с моим участием.

— Я приду, будь уверена.

— Будь здоров, прощай. Туллий! — воскликнуло сразу много голосов.

— Прощай, Цицерон, — пожимая руку молодого человека, сказал красивый мужчина лет пятидесяти пяти, очень серьезный, с мягкими манерами, нарумяненный и надушенный.

— Да покровительствует тебе Талия, искуснейший Эзоп, — ответил Цицерон, пожимая руку великого актера.

Приблизившись к очень красивому человеку лет сорока, сидевшему на скамейке близ Валерии, Цицерон протянул руку и сказал:

— И над тобой да реют девять муз, неподражаемый Квинт Росций, друг мой любимый.

Цицерон тихо и вежливо пробирался среди толпы.

Одаренный проницательнейшим умом, поразительной памятью и врожденным красноречием, Цицерон усидчивым, страстным и упорным трудом достиг к двадцати шести годам огромной славы и как философ, и как оратор, и как известнейший, всегда срывающий аплодисменты поэт.

Цицерон, пройдя ряды, отделявшие его от Катона и Цепиона, подошел к ним и начал беседовать с Катоном, к которому питал глубокую симпатию.

— Правда ли то, что рассказывают о тебе? — спросил он юного Катона.

— Правда, — ответил мальчик. — Разве я не был прав?

— Но как случилось?

— В связи с ежедневными убийствами, — сказал Цицерону, воспитатель, — совершавшимися по приказанию Суллы, я должен был с этими двумя мальчикам посещать диктатора приблизительно раз в месяц для того, чтобы он относился к ним благосклонно и милостиво, занес их в число своих друзей и чтобы ему никогда не могла придти безумная мысль сослать их. Однажды, выйдя из его дома и проходя через Форум, мы услышали душераздирающие стоны, доносившиеся из-под сводов Мамертинской тюрьмы…

— И я спросил у Сарпедона, — прервал Катон, — кто это кричит. «Граждане, убиваемые по приказу Суллы», — ответил он мне. — А за что их убивают? — спросил я. — «За преданность свободе», — ответил мне Сарпедон…

— И тогда этот безумец, — подхватил Сарпедон, прерывая в свою очередь Катона, — и тогда этот безумец, страшно изменившимся голосом, который был услышан окружающими, воскликнул: «О, почему ты не дал мне меч для того, чтобы я раньше убил этого злого тирана отечества?..»

— То, что я сказал, я подтвердил бы в присутствии этого человека, заставляющего трепетать всех, но не меня — мальчика, клянусь всеми богами Олимпа! — сказал, нахмурив брови, Катон.

И спустя минуту, в течение которой Цицерон и Сарпедон в изумлении смотрели друг на друга поверх головы мальчика, последний с силой воскликнул:

— О, если бы я носил уже мужскую тогу!..

— А что бы ты хотел сделать, безумец? — спросил Цицерон, сейчас же прибавив:

— Помолчи-ка лучше!

— Я бы хотел вызвать на суд Луция Корнелия Суллу, обвинить его перед народом…

— Замолчи же, замолчи! — сказал Цицерон. — Разве ты хочешь подвергнуть нас всех опасности? Ведь, к сожалению, страх оледенил древнюю кровь в жилах римлян, и Сулла, действительно, счастливый и всемогущий.

— Вместо того, чтобы называться или быть счастливым, он бы лучше старался быть справедливым, — прошептал Катон. Повинуясь настоятельным увещаниям Цицерона, он, поворчав, успокоился.

Тем временем андабаты развлекали народ фарсом — фарсом кровавым и ужасным, в котором все двадцать несчастных гладиаторов должны были расстаться с жизнью.

Сулле уже наскучило это зрелище. Занятый одной мыслью, завладевшей им несколько часов тому назад, он встал и направился к месту, где сидела Валерия. Любезно поклонившись и лаская ее долгим взглядом, который он старался сделать, насколько мог, нежным, покорным и приветливым, Сулла спросил ее:

— Ты свободна, Валерия?

— Несколько месяцев тому назад я была отвергнута моим мужем, но не за какой-либо позорный проступок с моей стороны, напротив…

— Я знаю, — возразил Сулла, на которого Валерия смотрела приветливо черными глазами, выражавшими расположение и любовь.

— А меня, — прибавил экс-диктатор, намного помолчав и понизив голос, — а меня ты полюбила бы?

— От всего сердца, — ответила Валерия с нежной улыбкой на своих чувственных губах и потупив несколько глаза.

— Я тебя тоже люблю, Валерия, и думаю, никогда я так не любил, — сказал Сулла с дрожью в голосе.

Наступило непродолжительное молчание, потом бывший диктатор Рима поцеловал руку красивой матроны и добавил:

— Через месяц ты будешь моей женой.

И в сопровождении своих друзей он ушел из цирка.

Глава 3

Таверна Венеры Либитины

На одной из наиболее отдаленных узких и грязных улиц Эсквилина, расположенной близ старинной городской стены времен Сервия Туллия, находилась открытая днем и ночью — и больше именно по ночам — таверна, посвященная Венере Либитине, то есть Венере Погребальной, богине, ведавшей похоронами и могилами. Эта таверна, вероятно, была названа так потому, что она находилась между кладбищем для простонародья и полем, куда бросали тела рабов и наиболее презренных людей. Полвека спустя, богач Меценат развел на этом поле свои знаменитые сады, которые доставляли к роскошному столу владельца вкусные овощи и превосходные фрукты, выраставшие на удобрении из плебейских костей.

Над входом в таверну находилось, изображение Венеры, более напоминавшее отвратительную мегеру, чем богиню красоты. Изображение это было сделано пьяной кистью какого-то скверного маляра. Фонари, раскачиваемый ветром, освещал бедную Венеру, которая ничего не выигрывала от того, что ее можно было лучше рассмотреть. Однако этого скудного освещения было достаточно для того, чтобы обратить внимание прохожих на иссохшую ветку, прикрепленную над входной дверью таверны.

Спустившись через маленькую низкую дверь по нескольким камням, не правильно положенным один на другой и заменявшим ступеньки, посетитель попадал в закопченную сырую комнату.

У стены направо от входа возвышался камин, где пылал огонь и готовились в оловянных сосудах разные кушанья, в том числе неизменная колбаса из свиной крови и неизбежные битки, содержимое которых никто не пожелал бы узнать. Готовила эти яства Лутация Одноглазая, собственница и хозяйка этого грязного заведения.

Вдоль стен было расставлено несколько старых обеденных столов, вокруг которых стояли длинные неуклюжие скамьи и хромоногие табуретки.

В стене против входа находилась дверь, ведущая во вторую комнату, поменьше первой и менее грязную. Все ее стены художник, очевидно, не особенно стыдливый, забавы ради сплошь покрыл своими произведениями самого непристойного содержания.

Около часу первой зари (приблизительно час ночи) того же дня, 10 ноября 675 года, таверна Венеры Либитины была полна посетителями, которые, шумно болтая, наполняли гулом и гамом не только самую лачугу, но и улицу, на которой она находилась.

Лутация Одноглазая вместе со своей рабыней, черной, как сажа, эфиопкой, суетилась изо всех сил, чтобы удовлетворить раздававшиеся со всех сторон требования жаждущих и алчущих посетителей.

Посетители кабачка Венеры Либитины принадлежали к самому презренному, низкому люду Рима.

Плотники, гончары, могильщики, атлеты из цирка, комедианты и шуты низшего сорта, гладиаторы, мнимые калеки и нищие, распутные женщины были обычными посетителями таверны Лутации.

Но Лутация Одноглазая была не щепетильна и не обращала внимания на разные тонкости; в таком месте не могли, конечно, бывать банкиры, всадники и патриции. Кроме того добрая женщина полагала, что Юпитер поместил солнце на небе для того, чтобы светить как богатым, так и бедным, и что если для богатых существовали винные погреба, съестные лавки, рестораны и гостиницы, то бедняки должны были иметь свои таверны. Лутация убедилась также, что квадрансы и сестерции бедняка ничем не отличались от тех же монет зажиточного горожанина и гордого патриция.

— Дашь ты нам, наконец, эти проклятые битки? — заревел громовым голосом старый гладиатор, лицо и грудь которого были сплошь покрыты шрамами.

— Закладываю сестерцию, что Лувений принес ей с Эсквилинского поля немного мяса, выброшенного в пищу воронам. Не иначе, как из него она готовит свои адские битки! — вскричал нищий, сидевший возле старого гладиатора.

Грубый хохот последовал за этой шуткой нищего, симулировавшего болезнь, которой он вовсе не страдал. Лувению — низкого роста, неуклюжему и толстому могильщику — шутка нищего не понравилась. Он вскричал в ответ хриплым голосом:

— Как честный могильщик клянусь, ты должна была бы, Лутация, в биток, приготовленный для этого негодяя Велления (таково было имя нищего), постараться вложить мясо, которое он нитками привязывает к своей груди, чтобы разжалобить несуществующими язвами чувствительных граждан и выманить у них побольше денег.

Новый взрыв смеха раздался при этих словах.

— Если бы Юпитер не был лентяем и не спал так крепко, ему бы не грех потратить одну из своих молний, чтобы испепелить могильщика Лувения, этот зловонный, бездонный мешок.

— Клянусь черным скипетром Плутона, я кулаками выбью на твоей варварской роже такую язву, которая тебе даст право молить людей о сострадании, — вскричал могильщик, в бешенстве подымаясь с места.

— Ну, подойди, подойди, дурак! — громко произнес Веллений, в свою очередь вскочив и сжав кулаки. — Подойди, чтобы я отправил тебя к Харону.

— Перестаньте вы, старые клячи! — зарычал Кай Тауривий, огромного роста атлет из цирка. — Перестаньте или, клянусь всеми богами Рима, я вас схвачу да тресну друг о друга так, что раздроблю ваши изъеденные червями кости и превращу вас в трепаную мочалку!

К счастью, в эту минуту Лутация и Азур, ее черная рабыня, поставили на столы два огромных блюда, наполненные доверху дымящимися битками. На них набросились с бешеной жадностью.

Между тем в других группах посетителей велись разговоры на излюбленную тему дня — о гладиаторских играх в цирке. Имевшие счастье присутствовать на этих играх свободные граждане рассказывали о них чудеса тем, которые, принадлежа к сословию рабов, не имели права проникнуть за ограду цирка.

Все восторженно прославляли мужество и силу Спартака.

— Если бы он родился римлянином, — сказал покровительственным тоном атлет Кай Тауривий, по происхождению римлянин, — у него были бы все необходимые данные для того, чтобы стать героем…

— Жаль, что он — варвар! — воскликнул с выражением презрения Эмилий Варин, красивый юноша двадцати лет, на лице которого виднелись уже морщины, ясно указывающие на развратную жизнь и преждевременную старость.

— А все-таки он очень счастлив — этот Спартак! — сказал старый легионер из Африки, с широким шрамом на лбу.

— Хотя он и дезертир, а все же получил в дар свободу!.. Случаются же такие невиданные вещи! Эх!.. Нужно сказать, что Сулла был в эту минуту в своем лучшем настроении, раз он решился на такую щедрость.

— Уж то-то злился ланиста Акциан! — заметил старый гладиатор.

— Еще бы! Уходя, он вопил, что его ограбили, разорили, зарезали…

— Его товар был и без того оплачен Суллой очень щедро.

— А ведь в юности, — сказал атлет, — Сулла был довольно беден, и я знал гражданина, в доме которого он, больной, несколько лет жил на полном иждивении, платя три тысячи сестерций ежегодно. Потом в войне против Митридата и при осаде и взятии Афин он взял себе львиную долю добычи. Затем пришло время проскрипций, и, вы поверьте, что по его приказу было зарезано семнадцать бывших консулов, семь преторов, шестьдесят эдилов и квесторов, триста сенаторов, тысяча шестьсот всадников и семьдесят тысяч граждан, а все имущество этих лиц было конфисковано. И разве при этом Сулле лично ничего не перепало?

— Я бы хотел иметь ничтожную частицу того, что досталось ему во время проскрипций.

— Однако, — сказал Эмилий, который в этот вечер, казалось, был настроен философствовать, — этот человек, сделавшийся из бедняка богачом, из ничего — триумфатором и диктатором Рима, человек, золотая статуя которого стоит перед Рострами с надписью «Корнелий Сулла Счастливый — император», — этот всемогущий человек поражен недугом, от которого его не могут избавить ни золото, ни лекарства!

— И поделом ему! — вскричал хромой легионер, который, как бывший участник африканских войн, был почитателем памяти Кая Мария. — По заслугам ему эта болезнь, этому дикому зверю, этому чудовищу в образе человеческом! Так отмщена кровь шести тысяч самнитов, которые сдались ему под условием, что им будет сохранена жизнь, и которых он приказал перебить в цирке стрелами; и в то время как при раздирающих душу криках этих несчастных все сенаторы, собравшиеся в курии Гостилия, в страхе вскочили с мест, он с жестоким спокойствием сказал: «Не тревожьтесь, отцы сенаторы, это несколько злоумышленников наказаны по моему приказанию; продолжайте ваше заседание».

— А резня в Пренесте, где он приказал убить в одну ночь двенадцать тысяч несчастных обитателей этого города, без различия пола и возраста, за исключением того гражданина, у которого он гостил?

— Эй, ребята! — закричала Лутация со своей скамейки, — мне кажется, что вы говорите дурно о диктаторе Сулле Счастливом. Так я вам советую держать язык за зубами, — я не желаю, чтобы в моей таверне оскорбляли имя величайшего гражданина Рима.

— Вот тебе на! Эта проклятая кривоглазая принадлежит к партии Суллы! — воскликнул старый гладиатор.

— Эй ты, Меций, — вскричал тотчас же на это могильщик Лувений, — говори с уважением о нашей дорогой Лутации!

Вдруг с улицы послышался ужасный хор женских голосов. Все взгляды устремились к входной двери кабачка. В нее входили, горланя и танцуя, пять девиц в коротких до неприличия платьях, с нарумяненными лицами и голыми плечами. Они непристойными словами отвечали на громкие крики, которыми их встретили.

Лутация и ее рабыня приготовляли в другой комнате ужин, судя по всему — обильный.

— Кого это ты ожидаешь сегодня вечером в свой кабак, чтобы угостить этими кошками, изжаренными вместо зайцев? — спросил нищий Веллений.

— Может быть, ты ожидаешь на ужин Марка Красса?

— Нет, она ожидает Помпея Великого. В это время в дверях появился человек колоссального роста, сильного телосложения, еще красивый, несмотря на седину в волосах.

— Требоний…

— Здравствуй, Требоний…

— Добро пожаловать, Требоний! — воскликнуло одновременно много голосов.

Требоний был ланистой. Он закрыл несколько лет тому назад свою школу и жил теперь на сбережения от этой прибыльной профессии. Однако привычка и симпатии неизменно влекли его в среду гладиаторов, и поэтому он был постоянным посетителем всех дешевых ресторанов и кабачков Эсквилина и Субурры, где эти несчастные обычно собирались.

Кроме того, втихомолку рассказывали, что он был одним из тех, к чьей помощи прибегали во время гражданских смут патриции, дававшие ему поручение навербовать большое число гладиаторов. Говорили, что в его распоряжении находились целые полчища гладиаторов, и в назначенное время он являлся с ними на Форум или в комиции, когда там обсуждалось какое-нибудь важное дело, в котором требовалось напугать судей, вызвать смятение и иногда даже устроить схватку. Утверждали, что Требоний извлекал большую выгоду из своего знакомства с гладиаторами.

Как бы то ни было, верно то, что Требоний был их другом, покровителем, и потому-то, в этот день он, по окончании зрелищ в цирке, поспешил к выходу, где дождался Спартака, обнял его, расцеловал и, поздравив, пригласил на ужин в таверну Венеры Либитины.

Требоний вошел в таверну Лутации в сопровождении Спартака и группы гладиаторов.

Шумны были приветствия, которыми обменивались посетители, уже находившиеся в таверне, с только что прибывшими. Присутствовавшие на зрелищах в цирке были счастливы и горды, что могли показать счастливого и мужественного Спартака — героя дня, тем, которые его еще не знали.

— Сюда, сюда, красавец гладиатор, — сказала Лутация, идя впереди Спартака и Требония в другую комнату, — здесь для вас приготовлен ужин. Идите, идите, — прибавила она, — твоя Лутация, Требоний, подумала о тебе и надеется, что отличилась этим жарким из зайца, равного которому не подавали даже у Марка Красса.

— Сейчас мы оценим, что ты приготовила, плутовка, — ответил Требоний, потрепав по спине хозяйку, — а пока принеси-ка нам кувшин велитернского! Старое ли оно?

Веселые шутки и оживленная беседа вскоре наполнили комнату громким шумом. Один только Спартак, которым все восхищались, которого превозносили и ласкали, — может быть, от стольких волнений, пережитых в этот день, — не был весел, неохотно ел и не шутил. Облако грусти и меланхолии как будто нависло над его лбом, и ни любезности, ни остроты, ни смех не развлекали его.

— Клянусь Геркулесом!.. я тебя не понимаю, — сказал, наконец, Требоний, который увидел, что бокал Спартака еще полон. — Что с тобою?.. Ты не пьешь…

— Почему ты грустен? — спросил в свою очередь один из приглашенных.

— Клянусь Юноной, матерью богов! — воскликнул другой гладиатор, в котором по выговору можно было угадать самнита, — можно подумать, что мы сидим не за дружеской пирушкой, а на погребальных поминках и что ты не свободу свою празднуешь, а оплакиваешь кончину матери.

— Моя мать! — произнес с глубоким вздохом Спартак, потрясенный этими словами. И так как, вспомнив о матери, он стал еще грустнее, то бывший ланиста Требоний поднялся и, взяв бокал, закричал:

— Предлагаю тост за свободу!

— Да здравствует свобода! — закричали с сверкающими глазами несчастные гладиаторы, вскочив и подняв свои бокалы.

— Счастлив ты, Спартак, что мог добиться ее при жизни, — сказал тоном, полным горечи, молодой гладиатор с светлыми белокурыми волосами, — мы же получим ее только со смертью.

При первом возгласе «свобода!» лицо Спартака прояснилось; он поднялся с ясным челом, с улыбкой на устах, высоко поднял свой бокал и ясным, сильным, звучным голосом тоже воскликнул:

— Да здравствует свобода!

Но при грустных словах гладиатора Спартак нехотя поднес бокал к губам. Спартак не мог до конца насладиться его содержимым и в порыве скорби и отчаяния поник головой. Он поставил бокал и сел, стиснув губы и погрузившись в глубокие думы.

Наступило молчание, во время которого взоры десяти гладиаторов были обращены со смешанным выражением зависти и радости, удовольствия и печали на счастливого товарища.

Это молчание было нарушено Спартаком. Словно находясь в одиночестве или в забытьи, он, устремив неподвижный и задумчивый взор на стол, медленно прошептал, отделяя слово от слова, одну строфу из песни, которую в часы упражнений и фехтования обычно напевали гладиаторы в школе Акциана:

Свободным он родился,

Не гнул ни разу спину;

Потом попал в железные

Оковы на чужбину;

И вот не за отечество,

Не за богов родимых

Теперь он биться должен.

Не за своих любимых

Сражаясь, умирает

Гладиатор…

— Наша песня! — прошептали некоторые гладиаторы с удивлением и радостью.

Глаза Спартака заблестели так сильно, что легко можно было угадать, как неизмеримо он счастлив. Затем он снова принял мрачный и равнодушный вид и рассеянно спросил своих товарищей по несчастью.

— К какой школе вы принадлежите?

— К школе ланисты Юлия Рабеция.

Спартак взял со стола свой бокал, выпил его содержимое и, как бы обращаясь к входившей в этот момент рабыне, сказал равнодушным голосом:

— Света!

Гладиаторы быстро переглянулись, и белокурый юноша добавил с рассеянным видом, словно продолжая начатую беседу:

— И свободы… Ты ее получил по заслугам, храбрый Спартак. Спартак обменялся с ним выразительным взглядом. В этот момент раздался громкий голос человека, появившегося в дверях:

— Да, ты заслужил свободу, непобедимый Спартак! Все повернули головы к дверям. На пороге стоял закутанный в широкий темный плащ мужественный Луций Сергий Катилина.

Когда Катилина произнес слово «свобода», глаза Спартака и всех гладиаторов остановились на нем с выражением вопроса.

— Катилина! — воскликнул Требоний, который сидел спиной к двери и потому не сразу увидал вошедшего. Он поспешно двинулся к нему навстречу. Почтительно поклонившись и поднеся, по обычаю, руку к губам в знак приветствия, он прибавил:

— Здравствуй, здравствуй, славный Катилина… Какой доброй богине, нашей покровительнице, обязаны мы честью видеть тебя в этот час и в этом месте среди нас?

— Я как раз искал тебя, Требоний, — сказал Катилина.

— А также, — прибавил он затем, обернувшись к Спартаку, — и тебя. Услыхав имя Катилины, прославившегося по всему Риму своей жестокостью, буйствами, своей силой и мужеством, гладиаторы переглянулись, пораженные, даже испуганные. Некоторые побледнели. И сам Спартак, в мужественной груди которого сердце никогда не трепетало от страха, вздрогнул, услышав страшное имя патриция. Нахмурив лоб, он устремил взор в глаза Катилины.

— Меня? — спросил он с изумлением.

— Да, именно тебя, — ответил спокойно Катилина, усаживаясь на предложенную ему скамейку и сделав знак всем садиться.

— Я не знал, что встречу тебя здесь, и даже не надеялся на это, но был почти уверен, что найду здесь тебя, Требоний, и ты мне укажешь, где можно найти этого мужественного и доблестного человека.

Спартак, все более изумляясь, смотрел испытующе на Катилину.

— Тебе была дарована свобода, и ты ее достоин. Но тебе не дали денег, на которые ты мог бы прожить, пока найдешь способ их зарабатывать. И так как своей храбростью ты дал мне сегодня добрых десять тысяч сестерций, выигранных на пари у Кнея Корнелия Долабеллы, то я тебя искал, чтобы отдать тебе часть этого выигрыша. Он принадлежит тебе по праву: ведь если я рисковал деньгами, то ты в течение двух часов ставил на карту свою жизнь.

Шепот одобрения и симпатии к этому аристократу, решившемуся войти в сношение с презренными гладиаторами, восхищавшемуся их подвигами, помогавшему им в их несчастии, пробежал среди присутствующих Спартак, хотя еще и не совсем успокоился, почувствовал себя тронутым таким участием, оказанным ему, уже давно отвыкшему от доброго к себе отношения.

— Очень тебе благодарен, славный Катилина, за твое благородное предложение, которого, однако, я не могу и не должен принять. Я буду обучать борьбе, гимнастике, фехтованию и, следовательно, сейчас же найду средства жить своим трудом Катилина, отвлекши внимание Требония тем, что протянул ему свой бокал, приказав смешать велитернское с водой, нагнулся к уху Спартака и торопливо, еле слышно, прошептал:

— Ведь и я страдаю от ненависти олигархов, и я раб этого презренного и испорченного римского общества, и я — гладиатор среди патрициев, и я желаю свободы и., знаю все…

И так как Спартак, вздрогнув, откинул голову назад, испытывая Катилину взглядом, тот продолжал:

— Я знаю все и.., я с вами.., и буду с вами. И затем, немного приподнявшись, он сказал более громким голосом, так, чтобы все его услышали!

— Ради этого ты не откажешься от двух тысяч сестерций, заключенных в этом небольшом кошельке в таких красивых новых ауреях.

И протянул Спартаку изящный маленький кошелек, прибавив:

— Повторяю, я не дарю их тебе, — ты их заработал, они твоя. Это твоя часть нашей сегодняшней добычи В то время как все присутствующие разразились почтительными похвалами и возгласами восхищения по поводу щедрости Катилины, последний взял в свою руку правую руку Спартака и пожал ее таким образом, что гладиатор вздрогнул:

— А теперь ты веришь, что я все знаю? — вполголоса спросил патриций.

Спартак не понимал, откуда Катилина узнал некоторые тайные знаки и слова, однако, вполне убедившись, что Катилина действительно знал все, ответил ему на пожатие руки и, спрятав на груди — под тунику — данный ему кошелек, сказал:

— Я так взволнован и восхищен твоим поступком, что не в силах достойно отблагодарить тебя, благородный Катилина. Но завтра, если ты согласен, я приду вечером в твой дом выразить всю мою признательность.

Спартак подчеркнул последние слова, сделав на них особое ударение, и взглядом дал понять это патрицию, который кивнул в знак согласия.

— В моем доме, Спартак, ты будешь всегда желанным гостем. — А теперь. — прибавил Катилина тотчас же, обратившись к Требонию и остальным гладиаторам, — разопьем чашу фалернского, если только эта конура может оказать гостеприимство фалернскому вину.

Фалернское вино было вскоре испробовано и найдено довольно хорошим, хотя и не настолько старым, как можно было желать.

— Как ты его находишь, славный Катилина? — спросила Лутация.

— Вино недурное.

Устремив широко раскрытые глаза на стол и машинально вертя оловянную вилку между пальцев, Катилина долгое время оставался безмолвным и неподвижным среди молчавших сотрапезников.

Судя по кровавому блеску, появлявшемуся в его зрачках, по дрожанию руки, по нервным сокращениям всех мышц и по внезапно вздувшейся большой вене, которая пересекала его лоб, в душе Катилины происходила страшная борьба и в мозгу роились грозные замыслы.

— О чем ты думаешь, Катилина? Что тебя так сильно огорчает? — спросил, наконец, Требоний, услышав его вздох, похожий на рычанье.

— Я думал, — ответил Катилина, — что в том году, когда было налито в кувшин это фалернское вино, был предательски убит в портике своего дома трибун Ливии Друз, подобно тому, как за немного лет до этого был убит трибун Луций Апулей Сатурнин, как еще ранее были зверски зарезаны Тиберий и Кай Гракхи — две величайших души, которые были украшением нашей родины. И всякий раз за одно и то же дело — за дело неимущих и угнетенных, и всякий раз одной и той же преступной рукой — рукой бесчестных аристократов.

И после минуты раздумья он воскликнул:

— И неужели написано в заветах великих богов, что угнетаемые никогда не получат покоя, что неимущие никогда не получат хлеба, что человечество всегда будет разделено на два лагеря — волков и ягнят, пожирающих и пожираемых?..

— Нет! Клянусь всеми богами Олимпа! — закричал могучим голосом Спартак, ударив кулаком по столу.

В то время, как происходил этот разговор, в передней комнате шум и крики все усиливались, соответственно количеству вина, которое было поглощено находившимися в ней пьяницами:

Вдруг Катилина и его сотрапезники услышали крики:

— А, Родопея! Родопея!

При этом имени Спартак вздрогнул всем телом. Оно напомнило ему родную Фракию, горы, его дом, его семью. Несчастный! Сколько разрушенного счастья! Сколько сладких и печальных воспоминаний!

— Добро пожаловать, добро пожаловать, прекрасная Родопея! — кричали разом десятка два пьяниц.

Родопея была красивая девушка двадцати двух лет, высокая и стройная, с чистым лицом, правильными чертами, с очень длинными белокурыми волосами, с живыми и выразительными голубыми глазами. Она была одета в синюю тунику, украшенную серебряными каемками; на руках ее были серебряные браслеты, а вокруг головы синяя лента из шерсти. По всему ее виду можно было догадаться, что она не римлянка, а рабыня низшего сорта. Легко можно было понять, какую злосчастную жизнь она принуждена была вести.

Насколько можно было заключить по очень сердечному и достаточно почтительному обращению с ней дерзких и бесстыдных завсегдатаев таверны Венеры Либитины, видно было, что эта девушка очень добра, несмотря на тяжелую жизнь, и крайне несчастна, несмотря на показную веселость.

Однажды, попав в заведение Лутации, вся окровавленная от побоев, которым ее подверг хозяин, по профессии сводник, она попросила глоток вина, чтобы немного подкрепиться. С этого дня Родопея через каждые два или три дня, при всякой возможности, заходила вечером в таверну Лутации. Проводимые здесь четверть часа свободной жизни казались ей блаженным отдыхом, по сравнению с тем адом, в котором она принуждена была жить.

Могильщик Лувений, его сотоварищ, по имени Арезий, и мнимый нищий Веллений, разгоряченные слишком обильными возлияниями, начали беседовать о Катилине. Им уже было известно, что он находится в другой комнате. Трое пьяных извергали всякие хулы по адресу патрициев, хотя остальные посетители пытались призывать и к более осторожным выражениям.

— Нет, нет, — кричал могильщик Арезий, — нет, клянусь Геркулесом! Не следует пускать сюда этих подлых пиявок, сосущих нашу кровь, и позволять им оскорблять нас в местах наших собраний своим присутствием.

— И кто этот богач Катилина, погрязший в кутежах и преступлениях, наемный убийца Суллы? Зачем приходит он сюда в роскошной своей латиклаве смеяться над нашей нищетой, причиной которой является он сам и все его друзья патриции?

Так, беснуясь говорил Лувений и старался вырваться из рук атлета, который не давал ему броситься в другую комнату и вызвать там ссору.

— Замолчи же, проклятый пьяница! Зачем оскорблять того, кто тебя не трогает? И разве ты не видишь, что с ним десять или двенадцать гладиаторов, которые разорвут на куски твою старую шкуру?

— Плевать на гладиаторов!.. Плевать на них! — заревел, в свою очередь, как безумный, Эмилий Варин. — Вы — свободные граждане и, клянусь всемогущими молниями Юпитера, боитесь этих презренных рабов, обреченных на то, чтобы убивать друг друга для нашего удовольствия?.. Клянусь божественной красотой Венеры-Афродиты, я хочу, чтобы этому негодяю в роскошной тоге, который соединяет в себе пороки патрициев и все пороки самой подлой черни, был дан урок, который навсегда отнял бы у него охоту приходить любоваться несчастьями бедного плебса.

— Убирайся на Палатин! — кричал Веллений.

— Провались хоть к Стиксу, вон отсюда! — прибавил Арезий.

— Вон отсюда патрициев! Вон аристократов! Вон Катилину! — закричали разом восемь или десять голосов.

Услыхав эти крики, Катилина грозно нахмурил брови и вскочил с места. Требоний и один гладиатор хотели удержать Катилину, но он бросился вперед и стал в дверях. Скрестив на груди руки, с высоко поднятой головой и грозным взором, он закричал во всю силу своего страшного голоса:

— Эй вы, безмозглые лягушки!

О чем расквакались? Зачем вы пачкаете своими грязными рабскими устами уважаемое имя Катилины? Чего вы хотите от меня, презренные черви?

Грозный звук этого мощного голоса, казалось, на мгновение испугал смутьянов, но вскоре раздался чей-то возглас:

— Мы желаем, чтобы ты ушел отсюда!

— На Палатин! На Палатин! — воскликнули другие голоса.

— Или на гемонию!

Там твое место! — пронзительно завопил Эмилий Варин.

— Так попытайтесь же прогнать меня отсюда! Вперед, смелее, подлая чернь! — взревел Катилина, отняв руки от груди и вытянув их так, как это делают, готовясь к борьбе.

Среди плебеев наступил момент колебания.

— О, клянусь богами ада! — закричал, наконец, могильщик Арезий. — Ты не схватишь меня сзади, как бедного Гратидиана. Не Геркулес же ты!

И он кинулся на Катилину, но получил от него такой страшный удар в середину груди, что зашатался и упал на руки стоявших позади; в то Же время могильщик Лувений, бросившийся тоже на Катилину, повалился на спину у ближайшей стены от двух могучих ударов, нанесенных Катилиной с быстротой молнии один за другим по его лысому черепу.

Женщины в страхе, с визгом и громким плачем забились за прилавок Лутации. В большой комнате началась суматоха, стоял грохот от разбиваемой посуды и падавших скамеек, раздавались крики, ругань и проклятия. Посетители из другой комнаты — Требоний, Спартак и остальные гладиаторы умоляли Катилину отойти от двери и дать им возможность вмешаться в драку.

Катилина тем временем сильным пинком в живот поразил и опрокинул на землю нищего Велления, бросившегося на него с кинжалом в руке. При этом падении враги Катилины, тесно столпившиеся у двери второй комнаты таверны, отступили, а Луций Сергий обнажил короткий меч и бросился вперед, нанося страшные удары плашмя по спинам пьяниц и восклицая хриплым голосом, скорее похожим на рев дикого зверя:

— Подлая чернь, нахалы! Вы всегда готовы лизать ноги того, кто вас топчет и оскорблять того, кто нисходил, чтобы протянуть вам руку…

Вслед за Катилиною, едва он оставил дверь свободной, в комнату ворвались Требоний, Спартак и их товарищи.

Сброд, который и без того начал отступать под градом ударов Катилины, при натиске гладиаторов обратился в стремительное бегство. Таверна очень скоро совершенно опустела. Остались только Веллений и Лувений, лежавшие на полу, оглушенные и стонущие, и еще Кай Тауривий, который не принимал никакого участия в схватке и стоял в углу возле печки бесстрастным зрителем, со скрещенными на груди руками.

Подлая мразь… — тяжело дыша, кричал Катилина, преследуя бегущих до выходной двери.

Затем повернувшись к женщинам, не перестававшим плакать и скулить, Катилина закричал:

— Замолчите вы, наконец, проклятые плакальщицы!

— На вот тебе! — добавил потом Катилина, бросая пять золотых на прилавок, за которым Лутация оплакивала разбитую посуду и неоплаченные убежавшими бездельниками яства и вино. — На тебе, несносная плакса! Катилина платит за всю эту сволочь!

В эту минуту Родопея, рассматривавшая Катилину и его друзей с расширенными от страха глазами, внезапно побледнела как полотно и, бросившись к Спартаку, воскликнула:

— Я не ошиблась! Нет, нет, я не ошиблась! Это ты, Спартак, мой Спартак!

— Как!.. — страшно закричал гладиатор, быстро повернувшись на этот голос и смотря с невыразимым волнением на девушку, подбежавшую к нему:

— Ты? Возможно ли это?

— Ты? Мирца?!.. Мирца!.. Сестренка!..

И при всеобщем изумлении брат с сестрой бросились друг другу в объятия.

После первого взрыва слез и поцелуев Спартак вдруг освободился из объятий, схватил сестру за кисти рук, отодвинул ее от себя, оглянул с головы до ног и с дрожью в голосе, смертельно бледный, пробормотал:

— Но ты… Ax! — воскликнул он затем, с жестом презрения и отвращения оттолкнув девушку. — Ты стала…

— Я — рабыня, — бормотала, рыдая, несчастная девушка. — Рабыня одного негодяя… Розги, пытки раскаленным железом… Понимаешь, Спартак, понимаешь?

— Бедняжка! Несчастная! — сказал голосом, дрожащим от сострадания, гладиатор. — Сюда, сюда, к моему сердцу…

И он привлек к себе Мирцу, крепко прижал ее к груди и поцеловал. А спустя момент, подняв к потолку глаза, полные слез и сверкающие гневом, с угрозой потряс мощным кулаком и страстно воскликнул:

— И у Юпитера есть молния?.. И Юпитер бог?.. Нет, нет. Юпитер — шут. Юпитер — скоморох. Юпитер — презреннейший негодяй!..

А Мирца, уткнувшись лицом в геркулесовскую грудь Спартака, прерывисто рыдала.

— О, будь проклята, — добавил после мгновения тягостного молчания бедный фракиец, с криком, который, казалось, вырвался не из человеческой груди, — будь проклята позорная память о первом человеке, который разделил людей на свободных и рабов!

Глава 4

Как Спартак пользовался своей свободой

Два месяца прошло со времени событий, о которых мы рассказали в предыдущих главах.

Утром накануне январских ид (12 января) следующего, 676 года сильный, порывистый северный ветер метался по улицам Рима и разгонял серые тучи, придававшие небу печальный и однообразный вид. Мелкие хлопья снега медленно падали на мокрую и грязную мостовую.

Граждане спешили на Форум по своим делам, проходили редкими группами и в одиночку. Под портиками Форума и окружавших его зданий толпились тысячи граждан. Особенно много народу было внутри базилики Эмилия, грандиозного здания, состоявшего из обширнейшего центрального портика, окруженного великолепной колоннадой, от которой вправо и влево шли два боковых портика.

Здесь в беспорядке толпились патриции и плебеи, ораторы и деловые люди, горожане и торговцы; разделившись на небольшие группы, они беседовали о своих делах. В воздухе стоял гул голосов, шум, вызванный беспрерывным движением толпы.

В глубине главного портика, как раз против входной двери находилась широкая и длинная балюстрада, отделявшая часть портика от остальной базилики и образовавшая как бы особое помещение, куда не доходил шум. Обычно здесь судьи разбирали дела, и ораторы выступали с защитительными речами. Наверху колоннады, вокруг всего помещения базилики тянулась галерея, с которой удобно было наблюдать за тем, что происходило внизу.

В этот день каменщики, штукатуры и кузнецы работали на балюстраде, окружавшей галерею; они украшали ее бронзовыми щитами, на которых с поразительным искусством были изображены подвиги Марля в кимврской войне.

Базилика Эмилия была выстроена предком Марка Эмилия Лепида, который был в этом году выбран вместе с Квинтом Лутацием Катулом в консулы.

Марк Эмилий Лепид принадлежал к партии Мария; поэтому первым его государственным делом было украсить этими щитами выстроенную его прадедом базилику, чтобы причинить неприятность Сулле, разрушившему все арки и памятники, воздвигнутые в честь его доблестного соперника.

На верхней галерее среди праздного люда, глазевшего на толпившееся внизу сборище, стоял, облокотясь на мраморные перила, Спартак. Он рассеянным и равнодушным взором смотрел на людей, суетившихся внизу.

На нем была голубая туника, а поверх нее короткий греческий плащ вишневого цвета, прикрепленный к правому плечу изящной серебряной застежкой.

Недалеко от него три гражданина оживленно беседовали между собою.

Двое из них уже знакомы нашим читателям: это были атлет Кай Тауривий и Эмилий Варин. Третий их собеседник был одним из тех многих праздношатающихся граждан, которые ничего не делали и жили ежедневными подачками какого-либо патриция; они себя объявляли его клиентами, сопровождали его на Форум и в комиции, подавали голос по его приказанию, расхваливали его, льстили ему и надоедали постоянным попрошайничеством.

Это было время, когда победы в Африке и Азии привили Риму восточную роскошь и негу и когда Греция, побежденная римским оружием, покоряла в свою очередь победителей развращенностью изнеженных нравов; это было время, когда все увеличивающиеся толпы рабов исполняли все работы, которыми до этого занимались трудолюбивые свободные граждане; время, когда римлянами был заброшен самый мощный источник силы, нравственности и счастья — труд. И под видимым величием, богатством и мощью в Риме уже чувствовалось развитие роковых зародышей грядущего упадка. Клиентела была одной из тех язв, которые вызывали наибольшую степень разложения римского государственного организма в период, относящийся к нашему рассказу. Всякий патриций, всякий гражданин, носивший консульское звание, всякий честолюбец, который был достаточно богат, кормил пятьсот — шестьсот клиентов, а были и такие, у которых клиентов было свыше тысячи. Эти способные к труду граждане исполняли обязанности клиентов совершенно так же, как в прошедшие времена их предки занимались ремеслами кузнеца, каменщика или сапожника; нищие, в грязных тогах, преступные и продажные, они кормились интригами, продажей своих голосов, милостыней и низкопоклонством.

Субъект, стоявший в галерее базилики Эмилия и болтавший с Каем Тауривием и Эмилием Барином, принадлежал к числу клиентов Марка Красса. Имя его было Апулей Тудертин.

Эти три человека, болтая всякий вздор, стояли неподалеку от Спартака, который не слышал их разговора, — он был всецело погружен в глубокие и печальные размышления.

После того, как он нашел сестру в таком позорном положении, первой его заботой, первой мыслью было вырвать ее из рук негодяя — хозяина. И нужно сказать, что Катилина со щедростью, свойственной его характеру, но на этот раз не совсем бескорыстной, сейчас же передал в распоряжение бывшего гладиатора остальные восемь тысяч сестерций, выигранных им у Долабеллы, для того, чтобы Спартак мог выкупить Мирцу, Спартак с признательностью принял эти деньги, обещав Катилине вернуть их. Затем он отправился к хозяину сестры, чтобы выкупить ее. Как легко было предвидеть, последний, увидев настойчивость бывшего гладиатора к сообразив, как велико желание Спартака видеть рабыню-сестру свободной, поднял свои требования непомерно. Он, приврав наполовину, сказал, что Мирца ему стоила двадцать пять тысяч сестерций, заявил, что она — красивая и скромная девушка, и заключил, что она представляет капитал не менее чем в пятьдесят тысяч сестерций. Он поклялся Меркурием и Венерой Мурсийской, что не отдаст ее дешевле хотя бы на одну сестерцию.

Что стало при этом с бедным гладиатором, легче вообразить, чем описать. Он просил, умолял гнусного торговца человеческим телом, но негодяй, уверенный в своих правах и в том, что на его стороне закон, оставался непреклонным.

Тогда Спартак в бешенстве схватил негодяя за горло и задушил бы его в несколько секунд, если бы во-время не удержался. К счастью для мошенника. Спартак подумал о Мирце, о своей родине и о тайном предприятии, главою которого он был и которое неизбежно погибло бы вместе с ним.

Овладев собою, он выпустил хозяина Мирцы. Тот остался на месте, оглушенный и почти без чувств, с вылезшими из орбит глазами и посиневшим лицом. Подумав несколько секунд, Спартак повернулся к нему и спросил спокойным голосом, хотя лицо его было еще очень бледно и весь он дрожал от гнева и волнения:

— Итак, ты хочешь.., пятьдесят тысяч сестерций?..

— Я., больше ни.., чего не хочу… Уходи.., уходи.., в ад.., или я., позову всех моих рабов…

— Извини… Прости меня… Я погорячился… Моя бедность, любовь к сестре… Послушай, мы придем к соглашению.

— К соглашению с человеком, который сразу принимается душить людей? — сказал, несколько успокоившись, хозяин Мирцы, отступив назад и держа руки у шеи — Уходи вон! Прочь!

Мало-помалу, однако, Спартак успокоил грабителя и пришел с ним к следующему соглашению: он даст ему тут же две тысячи сестерций, с условием, чтобы Мирце было отведено особое помещение в доме, где будет жить и Спартак. Если по прошествии месяца Спартак не выкупит сестры, то рабовладелец вновь вступит в свои права над нею.

Хозяин согласился: золотые монеты сверкали так заманчиво, условие было так выгодно, — он зарабатывал по меньшей мере тысячу сестерций, ничем не рискуя.

Спартак, убедившись в том, что Мирца помещена в удобную маленькую комнатку, направился в Субурру, где жил Требоний. Он рассказал ему все и попросил помощи и совета.

Требоний постарался успокоить Спартака. Он обещал помочь ему добиться желанной цели: видеть сестру если и № свободной, то по крайней мере защищенной от всяких оскорблений.

Несколько успокоенный, Спартак быстро направился в дом Катилины и с благодарностью отдал полученные от него взаймы восемь тысяч сестерций, в которых он в данный момент больше не нуждался. Мятежный патриций долго беседовал с гладиатором в своей библиотеке; вероятно, они говорили о секретных делах очень большого значения, если судить о предосторожностях, принятых Катилиной для того, чтобы ему не мешали во время этой беседы; с этого дня Спартак часто приходил в дом патриция, и все заставляло думать, что между ними установилась связь, основанная на взаимном уважении и дружбе.

Все это время ланиста Акциан № переставал ходить за Спартаком и надоедать бесконечными разговорами о ненадежности его положения и необходимости позаботиться о прочном и обеспеченном устройстве его судьбы; все эти разговоры сводились к тому, что Акциан предлагал Спартаку или управлять его школой, или — еще лучше — добровольно продать себя вновь в гладиаторы; за последнее он сулил Спартаку такую огромную сумму, какая никогда не предлагалась свободнорожденному.

Здесь надо пояснить, что кроме несчастных рабов, взятых на, войне, которые поступали в продажу и предназначались в гладиаторы, и кроме тех, которых судьи приговаривали к этому ремеслу, были еще добровольцы. Обычно это были бездельники, кутилы и забияки, погрязшие по уши в долгах, неспособные удовлетворить свою необузданную страсть к удовольствиям и относившиеся с презрением к жизни. Они продавали себя ланисте, давая присягу, формула которой дошла до нашего времени, и оканчивали свою жизнь на арене амфитеатра или цирка.

Спартак решительно отверг все предложения своего бывшего ланисты, но тот не переставал ходить за фракийцем по пятам и вертеться возле него, подобно злому гению.

Тем временем Тиберий, который полюбил Спартака и, быть может, имел большие виды на него в будущем, очень энергично занялся устройством судьбы Мирцы. Так как он был близким другом Квинта Гортензия, ему удалось предложить сестре Гортензия Валерии купить Мирцу и принять ее в число рабынь, специально приставленных для ухода за госпожой. Мирца была воспитанная и образовавшая девушка, прекрасно говорила по-гречески, довольно хорошо знала мази и благовония, употребляемый при туалете знатной женщины.

Валерия не отказалась от приобретения девушки, если та ей подойдет, и пожелала ее видеть. Мирца понравилась, Валерия купила ее за сорок пять тысяч сестерций и увезла вместе с другими своими рабынями а дом Суллы, женой которого она стала 15 декабря прошлого года.

Хотя такой исход не отвечал желанию Спартака видеть сестру свободной, тем не менее, он был лучшим из того, что ему представлялось в его положении, так как избавлял и, вероятно навсегда, Мирцу от позора и бесчестия.

Успокоившись насчет сестры, Спартак продолжал заниматься какими-то таинственными и в то же время очень серьезными делами, если судить по его частым беседам с Катилиной, по усердным ежедневным посещениям всех гладиаторских школ в Риме и по обходу вечерами трактиров и харчевен Субурры и Эсквилина, где он всегда искал общества гладиаторов и рабов.

О чем же он мечтал? За какое дело взялся? Что задумал?

Читатель скоро это узнает.

Несомненно, что теперь, в галерее базилики Эмилия, Спартак был погружен в очень серьезные размышления; поэтому он ничего не слышал из того, что говорилось вокруг него, и ни разу не повернул головы в ту сторону, где невдалеке от него галдели Кай Тауривий, Эмилий Варин и Апулей Тудертин, грубо крича и насмешливо жестикулируя.

— Вот увидите, — сказал Варин своим собеседникам, — в этом году должно произойти нечто невиданное.

— Почему?

— Потому что в Ариминском округе действительно случилось чудесное происшествие.

— Что же там произошло?

— Один петух в имении Валерия вместо того, чтобы запеть, заговорил человеческим голосом.

— Если это правда, то это поистине необыкновенное чудо и, очевидно, предвещает страшные события.

— Если это правда?.. Но ведь об этом факте говорит весь Рим, потому что весть о нем разнесли сейчас же по возвращении из Ариминума сам Валерий, его семейные, друзья и рабы.

— Действительно, необыкновенное чудо! — пробормотал Апулей Тудертин, весь начиненный суевериями и очень религиозный. Он глубоко задумался над тайным смыслом этого происшествия, в которое он твердо уверовал и которое признал знамением богов.

В эту минуту человек среднего роста, с крепкими плечами и грудью, с энергичным, мужественным лицом, с черной как смоль бородой и черными глазами, слегка ударил левой рукой по плечу Спартака, оторвав его от размышлений.

— Ты так погружен в свои планы, что глаза твои смотрят в упор, но ничего не видят?..

— А, Крикс! — воскликнул Спартак, поднеся правую руку ко лбу, и потирая его, как бы желая отвлечься от своих мыслей. — Я тебя не видел.

— И, однако, ты на меня смотрел, когда я проходил там внизу вместе с нашим ланистой Акцианом.

— Да будет он проклят!.. Ну, как дела? — опросил спустя минуту Спартак Крикса.

— Я видел Арторикса после его возвращения из поездки.

— Был он в Капуе?

— Да.

— С кем-нибудь виделся?

— С одним германцем, неким Эномаем, которого считают среди всех остальных его товарищей самым сильным и энергичным.

— Ну, ну? — спросил Спартак с все возрастающей тревогой. Глаза его сверкали радостью и надеждой. — Ну и что же?

— Этот Эномай питал надежды и мечты, подобные нашим; поэтому он принял всей душой наш план, присягнул Арториксу и обещал распространять нашу святую и справедливую идею, — прости, если я говорю «нашу», когда я должен был бы сказать «твою»! — среди наиболее смелых гладиаторов из школы Лентула Батиата.

— Ax, — тихо воскликнул Спартак, вздохнув с чувством сильнейшего удовлетворения, — если боги, обитающие на Олимпе, окажут помощь усилиям несчастных и угнетенных, то я уверен, что недалеко то счастливое время, когда рабство исчезнет с лица земли.

— Однако Арторикс сообщил мне, — добавил Крикс, — что этот Эномай, хотя очень смел, но легковерен, неосторожен и неблагоразумен…

— Клянусь Геркулесом!.. Это скверно… Очень скверно!

— Я подумал то же.

И оба гладиатора замолчали на некоторое время. Первым нарушил молчание Крикс, спросив Спартака:

— А Катилина?

— Я начинаю убеждаться, — ответил фракиец, — что он никогда не пойдет с нами в нашем предприятии.

— Значит ложь — та слава, которая идет о нем, и сказка — хваленое величие его души?

— Нет, у него великая душа и еще больший ум, но он пропитав всеми предрассудками своего воспитания, чисто римского. Я думаю, что он хотел бы воспользоваться нашими мечами для того, чтобы изменять существующий порядок управления, но не для того, чтобы уничтожить законы, благодаря которым Рим тиранствует над воем миром.

И, помолчав немного, он добавил:

— Сегодня вечером я в его доме увижусь с ним и с его друзьями для того, чтобы постараться придти к соглашению относительно общего выступления, но я боюсь, что мы ни к чему не придем.

— А наша тайна известна ему и его друзьям?..

— Никакая опасность не грозит в случае открытия ее: если нам не удастся сговориться, они все же нас не предадут. Римляне ведь так мало боятся нас — рабов, слуг, гладиаторов, что не считают нас способными создать серьезную угрозу их власти. Даже с рабами, которые восстали в Сицилии восемнадцать лет тому назад под начальством Эвна, сирийского раба, и вели такую ожесточенную борьбу с Римом, они считались больше, чем с нами.

— Верно, эти — уже почти что люди.

— А мы ведь для них не люди, а низшая раса. В глазах Крикса сверкали искры дикого гнева.

— Ах, Спартак, Спартак, — прошептал он, — более чем за жизнь, которую ты мне спас в цирке, я буду тебе благодарен, если ты настойчиво доведешь до конца трудное дело, которому ты себя посвятил. Постарайся объединить нас, руководи нами, чтобы мы могли пустить в ход наши мечи, добейся, чтобы нам удалось померяться силой я открытом бою с этими знатными разбойниками. Тогда мы им покажем, что мы такие же люди, как и они, а не низшая раса.

— О, до конца жизни я буду упорно бороться за чаше дело, и с непоколебимой волей, неукротимой анергией, всеми силами своей души я доведу его до славного конца или погибну в борьбе за него!

Спартак произнес эти слова твердым и убежденным тоном, пожимая правую руку Крикса, который, подняв ее и прижав к сердцу, сказал в сильном волнении:

— О, Спартак, спаситель мой, ты рожден для великих дел, из таких людей, как ты, выходят герои!

— Или мученики, — прошептал Спартак с выражением глубокой грусти, опустив голову на грудь.

Разговаривая, оба гладиатора двинулись к наружной лестнице, ведущей в портик базилики.

Едва только они достигли портика, какой-то человек подошел к фракийцу и оказал:

— Итак, Спартак, когда же ты решишь вернуться в мою школу? Это был дависта Акциан.

— Да поглотит тебя Стикс при жизни! — воскликнул гладиатор, гневно повернувшись к своему прежнему хозяину. — Когда ты оставишь меня, наконец, в покое и перестаешь надоедать своими проклятыми просьбами?

— Но я, — сказал сладким и вкрадчивым голосом Акциан, — я надоедаю тебе только для твоего же блага: заботясь о твоем будущем, я…

— Выслушай меня, Акциан, и запечатлей хорошо в памяти мои слова. Я не мальчик и не нуждаюсь в опекуне, и если бы даже нуждался в нем, то никогда не желал бы иметь им тебя. Запомни, — не попадайся мне на пути, или — клянусь тебе Юпитером Родопским, богом отцов моих! — я хвачу по твоему голому старому черепу кулаком так, что отправлю тебя прямо в ад, а там будь, что будет.

И, спустя мгновение, он добавил:

— А ты ведь знаешь силу моего кулака, ты, видевший, как я отделал этим кулаком десять твоих рабов-корсикавцев, которых я обучал ремеслу гладиатора и которые, вооружившись деревянными мечами, напали в один прекрасный день на меня все разом!

И в то время, как ладэдста рассыпался в извинениях и уверениях в дружбе, Спартак прибавил:

— Уходи же, и впредь не попадайся мне на глаза!

Оставив Акциана сконфуженным и смущенным посреди портика, оба гладиатора пошли через Форум по направлению к Палатину, к портику Катулла, где Катилина назначил свидание Спартаку.

Дом Катулла был одним из самых роскошных и изящных в Риме. Находившийся впереди дома великолепный портик был украшен военной добычей, отнятой у кимвров, и бронзовым быком, пред которым эти враги Рима приносили присягу. Это было место встречи римлянок, которые обыкновенно здесь гуляли и занимались гимнастическими упражнениями; поэтому сюда же сходились представители элегантной молодежи, патриции и всадники, чтобы поглазеть и полюбоваться прекрасными дочерьми Квирина.

Когда оба гладиатора пришли к портику Катулла, он был окружен сплошной стеной людей, смотревших на женщин, которых собралось в этот день здесь больше, чем обычно, гак как на улице шел снег, и дождь.

Действительно, чудесное и привлекательное зрелище представляли сверкающие белизной точеные руки и олимпийские плечи среди блеска золота, жемчугов, камней, яшмы и рубинов и среди бесконечного разнообразия цветов пеплумов, палл, стол и туник из тончайшей шерсти и легких тканей.

Здесь блистали красотой Аврелия Орестилла, любовница Катилины, я хотя юная, все же величественно красивая Семпрония, которой суждено было впоследствии, за личные достоинства и редкие качества своего ума, получить прозвание знаменитой и затем умереть, сражаясь как храбрейший воин рядом с Катилиной в битве при Пистории. Здесь были и Аврелия, мать Цезаря, Валерия, жена Суллы, весталка Лициния и сотни других матрон и девушек, принадлежавших к наиболее видным фамилиям в Риме.

Внутри великолепного и обширнейшего портика некоторые из этих патрицианских девушек качались на особых качелях: другие неподалеку забавлялись игрой в мяч — самой распространенной и излюбленной игрой римлян обоего пола, всех возрастов и положений.

Спартак и Крикс остановились несколько позади толпы патрициев и всадников, как полагалось людям их положения и стали искать глазами Луция Сергия Катилину. Они увидели его стоящим возле одной колонны вместе с Квиятов Курием, благодаря которому впоследствии был открыт заговор Катилины, и с юным Луцием Кальпурнием Бестием, он впоследствии был народным трибуном в год этого заговора.

Стараясь не толкать собравшихся здесь знатных людей, оба гладиатора мало-помалу приблизились к страшному патрицию, который, саркастически улыбаясь, говорил в эту минуту своим друзьям:

— Я хотел бы как-нибудь познакомиться с весталкой Лицииией, которой этот толстяк Марк Красе дарят такие нежные ласки, и рассказать ей о его любви к Эвтибиде.

— Да, да, — сказал Луций Бестия, — и передай ей, что он подарил Эвтибиде двести тысяч сестерций.

— Марк Красе, дающий двести тысяч сестерций женщине!.. — воскликнул Катилина. — Но ведь это более удивительно, чем чудо в Ариминуме, где, как рассказывают, петух заговорил по-человечьи.

— Это удивительно разве только потому, что он баснословно скуп, — заметил Квинт Курий. — Ведь для Марка Красса двести тысяч сестерций не больше, как крупинка в сравнении со всем песком светлого Тибра.

— Он прав, — сказал, широко раскрыв глаза, с выражением жадности, Луций Бестия. — Что это для Марка Красса, имеющего свыше семи тысяч талантов!..

— Это значит — более полутора биллионов сестерций?..

— Сумма, которая казалась бы невероятной, если бы не было известно, что она действительно существует!

— Вот каким образом в нашей столь хорошо управляемой республике, — сказал с горечью Катилина, — для человека с низменной душой и с посредственным умом оказывается открытой широкая дорога к величию и к почестям. Я же, чувствующий в себе силу и способность довести до успешного конца любую войну, никогда не мог добиться назначения командующим, так как я беден и обременен долгами. Если завтра у Красса явится ради тщеславия желание быть назначенным в какую-либо провинцию, где придется совершить какой-нибудь военный поход, он этого добьется немедленно, именно потому, что он настолько богат, что может купить не только простой народ, несчастный и голодный, но даже жадный и богатый Сенат.

— И подумать только, — добавил Квинт Курий, — каким нечистым был источник этих безмерных богатств!

— Конечно, — подхватил юный Бестия, — ведь как он их добился! Он скупал по самой низкой цене имущества, конфискованные Суллой у жертв проскрипций. Он давал деньги взаймы под огромные проценты. Он приобрел около пятисот рабов — архитекторов и каменщиков, которые выстроили бесчисленное количество домов на пустырях, доставшихся ему почти даром: там когда-то стояли жилища простонародья, сгоревшие от частых пожаров…

— Так что теперь, — прервал Катилина, — половина всех домов в Риме принадлежит ему.

— А разве все это справедливо? — спросил с пылом Бестия. — Разве это честно?

— Это удобно, — сказал, горько улыбаясь, Катилина.

— И неужели это всегда будет так? — воскликнул Квинт Курий.

— Не должно бы, — пробормотал Катилина, — но кто может знать, что написано в непреложных книгах судьбы?

— Желать — значит мочь, — ответил ему Бестия. — Раз у четырехсот тридцати трех тысяч из четырехсот шестидесяти трех тысяч живущих в Риме граждан нет достаточно денег, чтобы быть сытыми, и достаточно земли, чтобы сложить усталые кости, то найдется смелый человек, который покажет им, что накопленные остальными тридцатью тысячами граждан богатства приобретены несправедливо и что владение ими незаконно; ты увидишь тогда, Катилина, найдут ли обездоленные способ показать свою силу этим отвратительным спрутам, питающимся кровью голодного и несчастного народа.

— Не в бессильных жалобах и не в пустых криках, — сказал серьезным тоном Катилина, — нужно изливать чувства, юноша. Мы должны в тиши наших домов обдумать широкий план и в свое время привести его в исполнение бестрепетной твердой рукой. Молчи и жди. Бестия: быть может, недалек тот день, когда мы сможем одним страшным и решительным ударом сокрушить этот гнилой строй, под гнетом которого мы стонем. Ведь несмотря на свой внешний блеск, он весь сгнил и истрескался.

— Смотри, смотри, как весел оратор Квинт Гортензий! — сказал Курий, словно желая дать другое направление беседе. — Он, по-видимому, радуется отъезду Цицерона, так как остался теперь без соперника на собраниях Форума.

— Ну и трус же этот Цицерон! — воскликнул Катилина. — Едва он заметил, что попал в немилость Суллы за свои юношеские восторги перед Марием, как сел на корабль и удрал в Грецию.

— Уже почти два месяца, как он исчез из Рима.

— Ах, если бы у меня было его красноречие! — прошептал Катилина, сжимая с силой кулак. — В два месяца я стал бы властителем Рима.

— Тебе похватает его красноречия, а ему — твоей силы.

— Тем не менее, — сказал, став серьезным и задумчивым, Катилина, — если мы не привлечем Цицерона на свою сторону, — а это будет трудно при его вялом характере — то он может стать когда-нибудь в руках наших врагов страшным орудием против нас.

И три патриция погрузились в молчание.

В этот момент толпа, окружавшая портик, расступилась — к носилкам сплошь украшенным пурпуровой материей, вышитой золотом, направлялась Валерия, жена Суллы. Ее сопровождали несколько патрициев, среди которых выделялись толстый Деций Цедиций, худой Эльвий Медуллий и Квинт Гортензий.

Широкая, тяжелая палла из темно-синей восточной ткани скрывала от жадных взоров пылких обожателей прелести, которыми так щедро одарила природа Валерию.

Лицо ее было очень бледно, а большие черные глаза, несколько расширенные и почти неподвижные, смотрели со скучающим выражением, что казалось странным для женщины, вышедшей замуж месяц тому назад.

Легкими движениями головы она отвечала на поклоны патрициев и, скрывая под улыбкой зевоту, пожала руки щеголям Эльвию Медуллию и Децию Цедицяю. Оба патриция казались тенями Валерии, до того неотвязно они следовали за нею. Конечно, они не пожелали никому уступить честь помочь ей войти в носилки. Валерия, усевшись, задернула занавески и знаком приказала сопровождающим ее рабам двинуться в путь.

Рабы-каппадокийцы подняли носилки и пошли; перед носилками шествовал особый раб, исполняющий обязанности форейтора. Позади них еще шесть других рабов составляли почетный конвой.

Оставив толпу поклонников, Валерия испустила глубокий вздох удовлетворения и, накинув на лицо вуаль, стала смотреть скучающим, грустным взором по сторонам, на мокрую мостовую и на дождливое серое небо.

Спартак, который, как мы говорили, находился вместе с Криксом позади толпы, узнав в красавице, вошедшей в носилки, госпожу своей сестры, почувствовал как бы легкое волнение и, толкнув локтем своего товарища, прошептал ему на ухо:

— Смотри!.. Валерия, жена Суллы!

— Клянусь священной рощей Арелаты, она хороша, как сама Венера! В это время носилки супруги счастливого экс-диктатора шли мимо двух гладиаторов, и глаза Валерии, рассеянно глядевшие сквозь дверцы носилок, остановились на Спартаке.

Словно внезапный толчок вывел матрону из рассеянности. Лицо ее покрылось легким румянцем, и, устремив на гладиатора сверкающие черные глаза, она даже немного высунула голову из-за занавесок, чтобы видеть его и после того, как носилки отдалились от гладиаторов.

— Вот так штука! — воскликнул Крикс, от которого не скрылись эти несомненные знаки расположения знатной дамы к его счастливому сотоварищу. — Дорогой Спартак, богиня Фортуна, эта капризная и подлая баба схватила тебя за чуб, или, вернее, это ты поймал за косу непостоянную богиню! И держи ее крепко, друг, держи так крепко, чтобы она оставила что-либо в твоих руках, если пожелает убежать от тебя.

И повернувшись к Спартаку, он увидел, что тот стоит бледный от волнения.

Спартак усилием воли овладел собой и с улыбкой, которой он старался придать возможно больше непринужденности, ответил:

— Замолчи же, наконец, сумасшедший! Что ты мелешь о фортуне да о чубе? Клянусь дубиной Геркулеса, — ты слеп, как андабат.

И, чтобы оборвать неприятный для него разговор, бывший гладиатор подошел к Луцию Сергию Катилине и тихо спросил его:

— Приходить мне сегодня вечером в твой дом. Катчлина? Тот повернулся и ответил:

— Да, конечно. Но не говори «сегодня вечером» — уже ночь, а скажи «скоро».

Спартак, поклонившись патрицию, отошел к Криксу. Переговорив о чем-то вполголоса, они пошли через Форум к Священной улице.

— Клянусь Плутоном!.. Я совершенно упустил ту нить, которая до сих пор вела меня в запутанный лабиринт твоей души, — сказал Бестия, смотревший с изумлением на Катилину, фамильярно беседовавшего с гладиатором.

— А что случилось? — спросил наивно Катилина.

— Римский патриций удостаивает своей дружбой низкую и презренную породу гладиаторов!

— Ах, какой скандал! — сказал, саркастически улыбаясь, патриций. — Ужасно, не правда ли?..

И, не дожидаясь ответа, прибавил другим тоном:

— Я жду вас на заре в своем доме: поужинаем, повеселимся и.., поговорим о серьезных делах.

Проходя по Священной улице по направлению к Палатину, Спартак и Крикс вдруг столкнулись с великолепно одетой молодой женщиной восхитительной наружности; в сопровождении рабыни средних лет и следовавшего за нею раба-педиссека она появилась оттуда, куда направлялись оба гладиатора.

Красота этой женщины с рыжими волосами, белоснежным лицом и большими глазами цвета зеленого моря заставила Крикса остолбенеть. Он остановился и, смотря на нее с изумлением, воскликнул:

— Клянусь Гезом! Какое чудо красоты!

Спартак, который, отдавшись грусти и размышлениям, шел с опущенной головой, поднял ее и посмотрел на девушку. Она, нисколько не обратив внимания на восхищение Крикса, пристально посмотрела на фракийца и, пораженная, будто узнав в нем знакомое лицо, остановилась, обратившись к бывшему гладиатору по-гречески:

— Да благословят тебя боги, Спартак!

— От всей души благодарю тебя, — ответил, несколько смутившись, Спартак, — благодарю тебя, красавица, и да будет к тебе милостива Венера Книдская.

А девушка, приблизившись к Спартаку, прошептала вполголоса:

— Света и свободы, доблестный Спартак! Фракиец задрожал при этих словах и, с изумлением глядя на свою собеседницу, сказал:

— Не понимаю, что означают твои шутки, красавица.

— Это не шутки, и ты напрасно притворяешься: это пароль угнетенных. Я — куртизанка Эвтибида, бывшая рабыня, родом гречанка. И я тоже из сонма угнетенных.

И, схватив огромную руку Спартака, она с милой, очаровательной улыбкой пожала ее своей нежной и крошечной рукой.

Снова задрожал гладиатор, прошептав в изумлении:

— Она говорит серьезно. И она знает секретный знак.

— Я живу на Священной улице, близ храма великого Януса; при ходи, я смогу тебе оказать немалую помощь в благородном предприятии, за которое ты взялся.

И так как Спартак стоял в нерешительности, она прибавила нежнейшим голосом с милым жестом, откровенным и молящим:

— Приходи!..

— Приду, — ответил Спартак.

— Прощай, — сказала по-латыни куртизанка, приветствуя рукой обоих гладиаторов.

— Прощай! — ответил Спартак.

— Прощай, о самая божественная из всех богинь красоты! — сказал Крикс, стоявший рядом и не спускавший все время глаз с красивой девушки.

Не двигаясь с места, он продолжал пристально смотреть на удалявшуюся Эвтибиду. И кто знает, сколько времени он оставался бы в оцепенении, если бы Спартак не тряхнул его, сказав:

— Крикс, думаешь ли ты двинуться отсюда? Галл очнулся и пошел, не переставая оборачиваться время от времени. Пройдя шагов триста, он воскликнул:

— И ты все же не хочешь, чтобы я тебя назвал возлюбленным сыном Фортуны?.. Ах, неблагодарный!.. Тебе следовало бы, однако, воздвигнуть храм этой капризной богине, распростершей свои крылья над тобою.

— Для чего она заговорила со мною, эта несчастная?

— Я не знаю и не хочу знать, кто она; — я знаю только, что Венера, если она существует, не может быть прекраснее этой девушки.

В этот момент один из рабов, сопровождавших недавно Валерию, подошел к гладиаторам и спросил у них:

— Кто из вас Спартак?

— Я, — ответил фракиец.

— Твоя сестра Мирца ожидает тебя сегодня в самый тихий час ночи в доме Валерии: она должна говорить с тобою по неотложному делу.

— Хорошо, я приду.

Раб отправился обратно, а два друга, продолжая свой путь, скоро исчезли за Палатинским холмом.

Глава 5

Триклинии Катилины и приемная Валерии

Дом Катилины, расположенный на южный стороне Палачинского холма, в те дни принадлежал к самым большим и самым красивым римским домам и полвека спустя он вместе с домом оратора Гортензия вошел в состав дома Августа. Внутри этот дом был не менее великолепен и удобен, чем жилища первых патрициев того времени, а триклиний, в котором, развалившись на ложах, пировали вечером того же дня Качилина с друзьями, был в то время одним из самых богатых и изящных в Риме.

Эта продолговатая и очень просторная зала была разделена на две части шестью колоннами из тиволийского мрамора, вокруг которых обвивались гирлянды из плюща и роз, распространяя аромат и свежесть.

Вдоль стен залы, среди гирлянд и колонн; стояли мраморные статуи в позах, совершенно лишенных целомудрия и стыда, но сделанные с поразительным и несравненным мастерством.

На мозаичном полу были изображены дикие танцы нимф, сатиров и фавнов; они сплетались в непристойные хороводы, показывая пышные формы которыми их наградила фантазия артиста.

В глубине залы, за круглым столом из превосходнейшего мрамора, находились три больших высоких обеденных ложа, сделанные из бронзы, с пуховыми подстилками и с покрывалами из тончайшего пурпура. Золотые и серебряные лампы искусной работы свисали с потолка и не только освещали залу, но и распространяли сильный аромат, сладко опьяняющий и погружающий в невыразимую сладострастную неподвижность мысли.

У стен стояли три посудных шкапа из бронзы, сплошь отделанные гирляндами и листьями изысканной оригинальной работы, а в них помещались серебряные сосуды всевозможной формы и размеров. Двенадцать бронзовых статуй, представлявшие собою эфиопов, роскошно разукрашенных ожерельями и драгоценными камнями, поддерживали серебряные канделябры, которые своим светом усиливали общее освещение залы.

Лениво развалившись на обеденных ложах, поддерживая головы руками и опираясь локтями на пурпуровые подушки, возлежали Катилина, Куряон. Луций Бестия, пылкий юноша, ставший впоследствии народным трибуном, и Кай Антоний, юный патриций, апатичный и обремененный долгами, который был товарищем Катилины в заговоре 691 года, а затем — товарищем Цицерона по консульству. Благодаря энергии последнего Кай Антоний в том же году уничтожил своего прежнего соучастника — Катилину. Был здесь и Луций Кальпурний Пизон Цезоний, распутный патриций, тоже потонувший в долгах до самых волос. Он не смог спасти Катилину в 691 году, зато был избран судьбой для отмщения за него в 696, когда, став консулом, сумел добиться изгнания Цицерона.

Возле Пизона возлежал юноша лет двадцати, женственной красоты, с нарумяненным лицом, с надушенными завитыми волосами, с увядшими усиками и с всегда пьяным, хриплым голосом. Этот юноша был Авл Гатай Нилот, самый близкий друг Катилдшы, впоследствии, в 696 году тоже ставший консулом и вместе с Пизоном деятельно способствовавший изгнанию Цицерона.

Габинию предоставлено было почетное место, и он возлежал с того края среднего ложа, который приходился по правую сторону входа в столовую; он был, следовательно, царем этого пира.

Рядом с ним, на другом ложе возлежав юный патриций, не менее остальных распутный и расточительный; это был Корнелий Лентул Сура, человек мужественный и сильный физически; в 691 году, как раз накануне того дня, когда разразилось восстание Кэтилины, в котором ему предстояло сыграть такую значительную роль, он умер в темнице, задушенный по приказанию Цицерона. Возле него — Цетег, задорный и смелый юноша. Последним на этом ложе возлежал Кай Веррес, человек честолюбивый, жестокий, весьма алчный.

Все приглашенные были в обеденных одеждах из тончайшей белоснежной шерсти и в венках из плюща, лавра и роз. Великолепный ужин, которым угощал Катилина своих друзей, приходил уже к концу. Веселье, царившее среди этих девяти патрициев, жесты, шутки, непристойные слова, звон чаш и оживленная болтовня, оглашавшие залу, ясно свидетельствовали о высоких качествах повара, а еще больше — виночерпиев Катилины — Подлей мне фалернского! — крикнул охрипшим уже от опьянения голосом сенатор Курион, протянув руку с серебряной чашей к одному из ближайших к нему виночерпиев. — Налей мне фалернского, я хочу похвалить пышность Катилины и пусть лопнет скряга Красе со всем твоим богатством — Красе!.. Красе!.. Вот мой кошмар, предмет всех моих мыслей, всех моих снов! — сказал со вздохом Кай Веррес.

— Его несметные богатства не дают тебе спать, бедняга Веррес? — спросил, взглянув на соседа насмешливым и испытующим взором, Авл Габиний, поправляя белой рукой локоны искусно завитых и надушенных волос.

— Неужели не придет день равенства? — воскликнул со вздохом Веррес.

— О чем думали тогда эти дураки Гракхи и этот идиот Друз, когда они решили поднять город, чтобы поделить поля между плебеями, я поистине не понимаю, — сказал Кай Антоний. — Ведь они не думали вовсе о бедных патрициях!.. Кто, кто беднее нас, присужденных видеть, как доходы с наших имений пожираются ненасытной жадностью банкиров? Под предлогом получения процентов с денег, которые они нам ссудили, они налагают арест на наши доходы еще раньше, чем приходит сроки уплаты долгов.

— Кто беднее нас, осужденных скупостью бесчеловечных отцов и силою всемогущих законов проводить лучшие годы нашей юности в бедности, томясь неосуществимыми желаниями?.. — добавил Луций Бестия, оскалив зубы и судорожно сжимая чашу, только что им опорожненную.

— Кто беднее нас, в насмешку рожденных патрициями и только лишь благодаря званию своему пользующихся уважением простонародья? — заметил с выражением глубокой грусти Лентул Сура.

— Оборванцы в тогах, вот кто мы!

— Лишенные ценза, одетые в пурпур!

— Угнетенные и нищие, которым нет места на пиру богатой римской республики!

— Смерть ростовщикам и банкирам!

— В ад все законы двенадцати таблиц!

— И преторианский эдикт!..

— К Эребу отцовскую власть!

— Да ударит всемогущая молния Юпитера Громовержца в Сенат и испепелит его!

— Но пусть Юпитер сперва предупредит меня об этом, чтобы я мог отсутствовать в этот день! — пробормотал совершенно опьяневший Курион.

Взрыв хохота раздался вслед за этим мудрым замечанием пьяницы и положил конец проклятиям и брани.

В этот момент вошедший в столовую раб приблизился к хозяину дома и прошептал ему несколько слов на ухо.

— А, клянусь богами ада!.. — воскликнул громким голосом, с выражением радости Катилина. — Наконец! Введите сейчас же его и приведенную им с собою тень.

Раб поклонился и уже собрался уходить, но Катилина задержал его и прибавил:

— Окажите им полное уважение. Обмойте им ноги, вытрите их мазями и дайте им обеденную одежду и венки. И раб, снова поклонившись, вышел. Затем Катилина крикнул триклиниарху:

— Эпафор, сейчас же освободи стол от остатков пиршества и приготовь две скамьи против главного ложа для двух друзей, которых я ожидаю; очисти эту комнату от мимов, музыкантов и рабов и приготовь тем временем в соседней комнате все для веселого, приятного и продолжительного пира.

В то время, как столовую убирали, гости молча распивали пятидесятилетнее фалернское, пенившееся в серебряных чашах, и ожидали с нетерпением и с нескрываемым выражением любопытства появления гостей. Они скоро вошли в сопровождении раба, одетые в обеденные белые тоги, в венках из роз на головах.

Это были Спартак и Крикс.

— Да будет покровительство богов над этим домом и его благородными гостями! — сказал Спартак, входя в комнату.

— Привет всем! — прибавил Крикс.

— Честь и слава тебе, храбрейший Спартак, и твоему другу! — ответил Катилина, поднявшись навстречу рудиарию и гладиатору. И, взяв Спартака за руку, он усадил его на ложе, которое сам раньше занимал; усадив Крикса на одну из только что поставленных против почетного ложа скамеек, Катилина уселся на другой рядом с ним.

— Итак, Спартак, ты не пожелал провести этот вечер за моим столом вместе с благородными и храбрыми юношами? — и при этом он указал на гостей — Не пожелал?

— Я не мог, Катилина, и я об этом тебя предупредил, если только твой остиарий был аккуратен в исполнении данного ему мною поручения придти ко мне!

— Да, я был предупрежден о том, что ты не можешь мне на ужин..

— И ты не знал причины, сообщить которую я не мог, не доверяя скромности остиария. Мне понадобилось пойти в одну харчевню, посещаемую гладиаторами, чтобы встретиться там с людьми, имеющими большое влияние на этих несчастных.

— Итак, — спросил вдруг несколько насмешливым тоном Луций Бестия, — итак, мы гладиаторы, думаем о споем освобождении, толкуем о своих правах и готовимся поддерживать эти права с мечом в руках?

Лицо Спартака вспыхнуло, и он, ударив кулаком по столу, порывисто привстал и воскликнул:

— Да, конечно, клянусь всеми молниями Юпитера, пусть… Внезапно прервав самого себя, сдержавшись и переменив тон, он продолжал спокойно:

— Пусть дадут согласие на это высшие боги и вы, благородные патриции, и мы возьмемся за оружие ради, свободы угнетенных!

— Этот гладиатор мычит, как бык, — пробормотал Курион, начавший дремать и склонявший лысый череп то на правое, то на левое плечо.

— Такое высокомерие подстать Луцию Корнелию Сулле Счастливому, диктатору, — прибавил Кай Антоний.

Катилина, предвидевший, до чего могут довести эту беседу насмешки гостей, поднялся с места и сказал так:

— Вам, благородные римские патриции, у которых неблагоприятная судьба отняла то, на что вы, по величию ваших душ, вполне имеете право — свободу, власть и богатство; вам, добродетельные и мужественные, вам, чьи храбрейшие души я знаю; вам, верные и честные друзья мои, представляю я этого доблестнейшего рудиария, Спартака, который по силе своего тела и по стойкости души был бы вполне достоин родиться не фракийцем, а римским гражданином и патрицием. Он, сражаясь в наших легионах, доказал свое мужество, заслужив гражданский венок и чин декана…

— Что не помешало ему дезертировать из нашего войска при первом же удобном для него случае, — прервал Луций Бестия.

— Ну и что же! — быстро и все более воодушевляясь, возразил Катилина. — Поставите ли вы ему в вину, если он нас, сражавшихся против его родной страны, оставил для того, чтобы защищать свое отечество, своих родных, своих ларов. Кто из вас, если бы попал в плен к Митридату и был зачислен в его войска, при первом же появлении римского орла не счел бы своим долгом оставить ненавистные знамена варвара и вернуться под знамена своих сограждан?

Шепот согласия и одобрения пронесся после этих слов, и Катилина, пользуясь благоприятным настроением слушателей, продолжал:

— Теперь я, вы и весь Рим видели, как этот сильнейший человек, мужественно и непобедимо сражаясь в цирке, совершил подвиги, достойные не гладиатора, а талантливого командира. И этот человек, стоящий выше своего положения и своей несчастной судьбы, уже несколько лет как задумал одно трудное, опасное, но благородное предприятие: он составил тайный заговор среди гладиаторов. Их, связанных священной клятвой, он замышляет поднять в определенный день против обрекающей их на муки и смерть тирании и вернуть свободными в родные страны.

Катилина немного помолчал и после короткой паузы продолжал — Разве не то же самое уже давно задумали вы и я? Чего требуют гладиаторы, кроме свободы? Чего требуем мы? Против чего желаем мы восстать, если не против той же олигархии? Ибо с того времени как республика попала под произвол олигархов, им, и только им платят дань цари, тетрархи, и народы, тогда как остальные храбрые граждане — знатные и простые — становятся подонками общества, несчастными, угнетенными, недостойными и презренными.

Ропот пробежал среди молодых патрициев, и глаза их засверкали ненавистью, гневом и жаждой мщения.

Катилина продолжал:

— В наших домах царит нищета, вне домов — долги, настоящее печально, будущее еще хуже. Зачем влачить такую несчастную жизнь? Не пора ли нам проснуться?..

— Проснемся же! — сказал хриплым голосом дремавший Курион, который, услышав последние слова Катилины, но вовсе не уловив их смысла, стал тереть себе глаза.

Как сильно ни были увлечены речью Сергия заговорщики, ни один из них не мог удержаться от смеха при глупой выходке Куриона.

— Пусть тебя уберет Минос и судит по твоим заслугам, проклятое чучело, набитое грязью и вином! — заревел Катилина, сжав кулаки и проклиная незадачливого пьяницу.

— Молчи и спи, проклятый! — закричал Бестия и толкнул Куриона так, что тот растянулся во всю длину на ложе.

Катилина медленно выпил несколько глотков фалернского и, немного погодя, продолжал:

— И вот теперь, уважаемые граждане, я вас созвал сюда для того, чтобы совместно разобрать, выгодно ли нам привлечь в наше предприятие Спартака и его гладиаторов. Если мы одни поднимем восстание против олигархов и Сената, которые держат в своих руках высшую власть, государственную казну и грозные легионы, то, конечно, ничего не достигнем, и нам придется все равно искать помощи у тех, кого по праву следует считать пригодными для этого дела; война тех, кто ничего не имеет, против владеющих всем, война рабов против господ, война угнетенных против угнетателей должна быть и нашим делом. И почему не привлечь нам к делу также и гладиаторов, не взять их под свое руководство и не ввести в римские легионы? Я никак не могу этого понять. Убедите меня в противном, и мы отложим осуществление нашего плана до лучших времен.

Нестройный ропот раздался после слов Катилины, которые, судя по всему, большинству не понравились. Спартак, зорко следивший во время речи хозяина дома за настроением собравшихся, заговорил спокойным голосом, хотя лицо его побледнело:

— Чтобы угодить тебе, Катилина, человеку, которого я очень уважаю, я решился придти сюда, хотя не надеялся что эти благородные патриции могут быть убеждены твоими словами. Позволь же мне и пусть разрешат мне твои доблестные друзья откровенно говорить и открыть перед вами свою душу. Вас, свободных граждан знатного происхождения, держит в стороне от управления государственными делами и лишает богатства каста олигархов, враждебная народу, смелым людям и новаторам. Каста олигархов, власть которой свыше ста лет ввергает Рим в пучину раздоров и мятежей. Поэтому для вас восстание сводится к свержению нынешнего Сената и к замене действующих законов другими, более справедливыми для народа и равномерно распределяющими богатства и права, к замене сенаторов людьми из вашей среды. Но для вас, как и для нынешних властителей, народы по ту сторону Альп и по ту сторону моря продолжали бы оставаться варварами, и вы захотите, чтобы все они были под игом римского господства и платили вам дань, и вы захотите, чтобы ваши дома были наполнены рабами и чтобы в амфитеатрах, как и ныне, устраивались зрелища кровавых боев гладиаторов; это будет для вас отдохновением от тяжелых государственных забот, которым завтра вы, победители, должны будете отдаться. Ничего другого вы не можете желать, и все эго для вас выражается, коротко говоря, в одном — стать самим на место теперешних властителей.

Но для нас, несчастных гладиаторов, дело заключается совсем в другом. Всеми презираемые, лишенные свободы и отечества, осужденные сражаться и убивать друг друга на потеху другим, мы ищем свободы, но полной и совершенной, мы хотим отвоевать свое отечество и свои дома, и в силу этого мы должны восстать не только против теперешних властителей, но также и против тех, которые придут им на смену, будут ли они называться Суллой или Катилиной, Цетегом или Помпеем, Лентулом или Крассом.

С другой стороны, можно ли надеяться на победу нам, гладиаторам, предоставленным себе самим, одним восставшим против страшной и непобедимой мощи Рима? Нет, победа невозможна и невозможным становится и само предприятие. Пока я надеялся, что ты, Катилина, и твои друзья могут стать честно нашими вождями, пока я мог предполагать, что люди консульского звания и патриции станут во главе гладиаторских легионов и дадут свое достоинство и имя войску, я оживлял надежды многих моих товарищей по несчастью пылом моих собственных надежд; но теперь, когда я вижу, что предрассудки вашего воспитания никогда не позволят вам быть нашими вождями, я убеждаюсь в невозможности нашего предприятия, о котором я мечтал, которое лелеял в тайниках души и от которого с чувством беспредельного сожаления теперь отказываюсь окончательно, как т невообразимого безумия. Разве можно было бы иначе назвать наше восстание, даже если бы мы могли поднять пять, десять тысяч человек? Какой авторитет имел бы, например, я или другие из моего класса, какое значение, какой престиж? В пятнадцать дней наши два легиона были бы раздавлены, как это произошло двадцать лет тому назад с теми тысячами гладиаторов, которых один доблестный римский всадник, по имени Минуций или Веций, собрал возле Капуи.

Трудно передать впечатление, произведенное речью Спартака, этого, по мнению гостей, варвара и притом наиболее презренного. Одни удивлялись его красноречию, другие — возвышенности его мыслей, третьи — глубине его политических идей, а в общем все остались чрезвычайно удовлетворенными высказанным им уважением к всемогуществу римского имени. И удовлетворенное самолюбие римлян, которое так ловко пощекотал бывший раб, вылилось в общих похвалах, открыто рассыпаемых мужественному фракийцу, которому все, и первый Луций Бестия, предложили покровительство и дружбу.

Долго еще продолжалось обсуждение вопроса. Было высказано много самых различных мнений, и в конце концов решили отложить предприятие до лучших времен: в ожидании от времени доброго совета, а от Фортуны — случая, более благоприятного для смелого плана.

Спартак предложил свои руки и руки немногих гладиаторов, которые в него верили и его уважали, — он все время напирал мимоходом на слово немногие — в распоряжение Катилины и его друзей. После того, как он и Крикс выпили чашу дружбы, которая пошла кругом и в которую гости бросали обрываемые ими лепестки роз с венков, он попрощался с хозяином дома и с его друзьями и вместе с Криксом ушел из дома патриция.

Выйдя на улицу, они направились к дому Суллы. Крикс первый нарушил молчание.

— Объяснишь мне, надеюсь…

— Молчи, ради Геркулеса! — сказал вполголоса, прерывая его, Спартак. — Позже ты узнаешь все.

Они продолжали идти молча и прошли так больше трехсот шагов. Первым заговорил рудиарий. Он повернулся к галлу и оглядевшись, сказал вполголоса:

— Там было слишком много людей, не все они на нашей стороне и не все владели своим рассудком. Нельзя было доверяться этим юношам. Ты слышал — для них наш заговор ликвидирован, должен исчезнуть, как бред больного мозга. Ты сейчас вернись в школу гладиаторов Акциана и перемени наш пароль, приветствия и секретный знак при рукопожатии. Паролем вместо «свет и свобода» будет «постоянство и победа». Знаком больше не будут три коротких последовательных сжатия руки, а три легких нажима указательным пальцем правой руки на ладонь правой руки другого.

И Спартак, взяв правую руку Крикса, три раза надавил указательным пальцем на его ладонь, говоря:

— Вот так. Ты понял?

— Понял, — ответил Крикс.

— А теперь иди, не теряй времени, сделай так, чтобы каждый начальник звена предупредил об этом своих пять гладиаторов. Объясни им, что наш заговор стоял под угрозой раскрытия и что всякий, кто произнесет преданий пароль и употребит прежние знаки, рискует погубить наше дело и вынудит нас окончательно отказаться даже от попытки осуществить наш рискованный замысел. Завтра мы встретимся рано утром в школе Юлия Рабеция.

Спартак пожал руку Крикса и быстрым шагом пошел к дому Суллы. Он постучался во входную дверь; его впустили и проводили из передней в маленькую комнату, которую занимала его сестра Мирца. Девушка, завоевавшая полное расположение своей госпожи, занимала уже очень важную должность: заведывала туалетом Валерии.

Она в тревоге ожидала брата и, как только увидела его входящим в свою комнату, бросилась к нему, обвила его шею руками и стала покрывать лицо поцелуями.

Когда прошел этот первый взрыв любви к брату, девушка с очень веселым лицом рассказала Спартаку, что она не пригласила бы его в этот час, если бы не приказание Валерии, ее госпожи, которая часто говорила с нею о Спартаке, расспрашивала о нем, проявляла к нему больше интереса, чем это, может быть, полагалось такой знатной матроне, по отношению к рудиарию; узнав, что он еще не связал себя никакой службой, она приказала позвать его в этот вечер, намереваясь предложить ему управление гладиаторской школой, которую Сулла недавно организовал на своей даче в Кумах.

Трудно представить, какая радость осветила лицо Спартака при словах Мирцы. Спартак энергично тряхнул головой, как бы силясь отогнать обуревавшие его странные мысли.

— Если я соглашусь управлять этой небольшой гладиаторской школой, потребует ли Валерия, чтобы я вновь запродал себя, или она оставит меня свободным? — опросил он, наконец, сестру.

— Об этом она ничего мне не сказала, — ответила Мирца, — но она очень расположена к тебе, а, наверное, согласится оставить тебя свободным.

— Значит она очень добра, эта Валерия?

— Настолько же добра, насколько прекрасна.

— О, тогда ее доброта не имеет границ!

— Мне кажется, что ты испытываешь к ней сильную любовь?

— Я?.. Огромную, но благоговейную и почтительную, какую может и должен питать к столь знатной матроне в моем печальном положении человек.

— Ну, так слушай.., поклянись, что ты не проронишь ни одного слова об этом ей, так как она запретила мне строго-настрого говорить тебе об этом. Знай, что чувство нежности и любви, которой ты питаешь к ней, тебе внушили высшие боги как долг благодарности, так как именно Валерия убедила Суллу в цирке дать ему свободу.

— Как?.. Она?.. Неужели это правда?.. — воскликнул Спартак, вздрогнув всем телом и сделавшись белым, как мел.

— Правда.., правда… Но, повторяю тебе, — не показывай ей, что ты эго знаешь.

Спартак, склонив голову на грудь, погрузился в раздумье.

— А теперь я пойду предупредить Валерию о твоем приходе, для того, чтобы, получив разрешение, я могла ввести тебя к ней. — И легкая, как мотылек, Мирца исчезла через маленькую дверь.

Спартак даже не заметил этого, всецело погруженный в размышления.

Рудиарий в первый раз увидел Валерию полтора месяца тому назад. Отправившись в дом Суллы, чтобы повидать сестру, он встретил Валерию, выходившую к носилкам.

Впечатление, которое произвели на Спартака бледное лицо, черные сверкающие глаза и черные, как смоль, волосы Валерии было молниеносным и сильным. Он испытывал один из необычайных и необъяснимых порывов симпатии, которому невозможно противиться: в нем туг же внезапно зародилась, как видение, как самое смелое желание, мысль о возможности хотя бы только поцеловать край туники этой женщины, которая ему казалась прекрасной, как Венера.

Соприкосновение каких-то таинственных токов, необъяснимых, но существования которых никак нельзя отрицать, возникло, очевидно, между Спартаком и Валерией. Последняя, хотя ее положение и происхождение должны были побуждать ее к большей сдержанности, с первого же момента испытала, — как это было заметно, — такое же чувство, какое взволновало душу гладиатора.

Сначала фракиец хотел изгнать из своего сердца это новое чувство. Голос рассудка говорил ему, что его любовь не только невозможна, но что она — ни с чем не сравнимое безумие, что его любовь это — любовь сумасшедшего, что страсть его наталкивается на абсолютно непреодолимые препятствия. Но мысль об этой женщине возникала постоянно, упорно и властно среди всех забот и планов Спартака и овладела им всецело.

Иногда, как бы влекомый таинственной силой, он оказывался за колонной портика дома Суллы — в ожидании выхода Валерии. Не замечаемый ею, он много раз видел ее и каждый раз находил еще более прекрасной.

Один только раз Валерия его заметила, и на мгновение бедному рудиарию показалось, что она посмотрела на него благосклонно, почти ласково и, — он готов был подумать, — с любовью, но он тотчас же отогнал далеко от себя эту мысль, как чудовищную фантазию своих желаний, как мысль, которая при таком состоянии его души — он отлично понимал — довела бы его до сумасшествия.

Легко понять, какое впечатление произвели слова Мирцы на бедного гладиатора.

Он был в доме Суллы, в нескольких шагах от этой женщины, — нет, не от женщины, а от богини, ради которой он чувствовал себя готовым отдать свою кровь, славу, жизнь. Он был здесь и сейчас очутится перед ней, может быть, наедине с ней, услышит ее голос и увидит вблизи черты ее лица, глаза, улыбку… Никогда еще не виденную им улыбку, которая должна была быть улыбкой весеннего неба. Он был здесь, и несколько мгновений отделяли его от несравненного счастья, какого не только желать, но о каком он даже не осмеливался мечтать… Но что же, однако, произошло?.. Быть может, он находился во власти сладкой грезы, среди призраков своей возбужденной страстью фантазии?.. Или, может быть, он начинает сходить с ума?.. Или, может быть, несчастный, он уже сошел с ума?..

При этой мысли Спартак вздрогнул, осмотрелся кругом, ища растерянными глазами сестру… Но ее уже не было.

Он поднес руки ко лбу, как бы для того, чтобы сдержать бешеное биение в висках, ими чтобы рассеять туман, окутавший его мозг, и прошептал едва внятным голосом:

— О, боги, не дайте мне сойти с ума…

Мало-помалу он стал приходить в себя и осознавать где он находился.

Это, конечно была комната его сестры: небольшое ложе стояло в одном углу, две маленькие скамейки из позолоченного дерева находились у стен. Масляная терракотовая лампа зеленого цвета в виде ящерицы, изо рта которой выходил зажженный фитиль, освещала комнатку.

Спартак, еще ошеломленный, едва пришедший в себя и все еще находившийся во власти мысля, что он или грезит или сходит с ума, коснулся указательным пальцем левой руки пламени лампы. Боль ожога убедила его в том, что он не спит.

Тогда он попытался усилием воли утишить кипение плоти и полностью вернуть власть над своими чувствами. Постепенно он этого добился, так что когда через несколько минут вошла Мирца и позвала его, чтобы проводить в приемную Валерии, он принял это известие довольно спокойно и бесстрастно, только лицо его покрылось мертвенной бледностью.

Мирца заметила это и с тревогой спросила:

— Что это с тобой. Спартак?.. Не чувствуешь ли ты себя дурно?..

— Нет, нет.., никогда я не чувствовал себя так хорошо, — ответил рудиарий.

В сопровождении сестры, он спустился по узенькой лестнице (рабы в римских домах жили в верхнем этаже) и направился к приемной, где его ожидала Валерия.

Приемной называлась комната, в которой римская матрона уединялась для чтения, принимала близких друзей, вела интимные беседы.

Приемная Валерии в ее зимних покоях (в патрицианских домах обычно было столько же отдельных помещений, сколько времен года) представляла собою маленькую изящную комнатку. Несколько труб из листового железа распространяли нежную теплоту, тем более приятную, чем более суровым был холод вне дома. Трубы эти были искусно скрыты в складках роскошной драпировки из восточной материи, покрывавшей все стены. Дорогая шелковая материя голубого цвета свисала вдоль стен с потолка почти до самого пола прихотливыми складками и причудливыми фестонами, а поверх этой материи была прикреплена, подобно белому облаку, тонкая белоснежная кисея, в изобилии усыпанная свежими розами, наполнявшими комнату нежным благоуханием.

С потолка свисала роскошная золотая лампа с тремя рожками, изображавшая розу посреди листьев — произведение греческого мастера. Она только наполовину рассеивала мрак в комнате и распространяла в ней голубоватый, почти матовый свет вместе с тонким запахом арабских благовоний, которые были смешаны с маслом, насыщавшим фитили лампы.

В этой комнате, так изящно убранной в восточном вкусе, не было никакой мебели, кроме ложа или кушетки с одной только спинкой. — ложе состояло из мягких перьев, покрытых белым и голубым шелком, — нескольких скамеек, обитых точно такой же материей, и низенького драгоценнейшего комода из серебра, с четырьмя маленькими ящиками, на которых были изображены четыре победы Суллы.

В этом помещении, уединенном, тихом, полном благоухания, возлежала на кушетке в час рассвета прекрасная Валерия, одетая в белоснежную шерстяную тунику, отороченную синими лентами. Ее олимпийские плечи, руки словно выточенные из слоновой кости, и полуобнаженная белоснежная грудь были прикрыты черными, густыми, небрежно распущенными волосами. Опершись локтем о подушку, она поддерживала голову маленькой, как у ребенка, белоснежной рукой.

Глаза ее были полузакрыты, лицо неподвижно. Казалось она спала; по-видимому, она была захвачена, увлечена водоворотом мыслей, столь сладких и приятных, что ничего не замечала вокруг себя. Она не шевельнулась при легком шуме, произведенном открывшейся дверью, когда Мирца ввела Спартака и осталась неподвижной, когда дверь закрылась за ушедшей рабыней.

Спартак, с лицом бледным, как паросский мрамор, с пылающими глазами, устремленными на прекрасную матрону, стоял некоторое время молча и неподвижно, погруженный в благоговейное созерцание, вызвавшее в его груди бурный трепет и такое смятение ощущений и чувств, какого ему не приходилось никогда испытывать.

Так прошло несколько минут. Если бы в это время Валерия пришла в себя, она могла бы ясно расслышать прерывистое и взволнованное дыхание рудиария Внезапно жена Суллы вздрогнула, будто кто-то ее позвал, будто ей сообщили, что Спартак здесь. Приподнявшись, она села, обратила к фракийцу свое лицо, тотчас же покрывшееся румянцем, и со вздохом удовлетворения сказала нежным голосом — Ах! Ты здесь?

Пламенем вспыхнуло лицо Спартака при звуках этого голоса; он сделал шаг к Валерии, сомкнул губы, как бы для того, чтобы говорить, но мог издать только нечленораздельный и невнятный звук.

— Да окажут тебе покровительство боги, мужественный Спартак — сказала с милой улыбкой Валерия, овладевая собой. — И.., и.., садись, — прибавила она указывая на одну из скамеек На этот раз Спартак собрался с духом и ответил, еще слабым и дрожащим голосом:

— Боги мне покровительствуют гораздо больше, чем я заслужил, божественная Валерия Они оказывают мне в эту минуту величайшую милость, какая только может выпасть на долю смертного, они дают мне твое покровительство.

— Ты не только храбр, — возразила Валерия, в глазах которой сверкнула молния радости, — ты еще и любезен Затем она вдруг спросила на греческом языке — В твоей стране до того, как ты попал в плен ты был одним из вождей твоего народа, не правда ли?

— Да, — ответил Спартак также на греческом языке, на котором он говорил, если не с аттической, то во всяком случае с александрийской изысканностью, — я был вождем одного из самых сильных фракийских племен в Родопских горах У меня был дом, многочисленные стада овец и быков и плодороднейшие пастбища Я был богат, могуществен, счастлив и — поверь мне, божественная Валерия! — я был полон любви, справедлив, милостив и добр..

Он на миг остановился, а затем продолжал с глубоким вздохом и дрожащим от сильного волнения голосом — И я не был варваром, не был презренным и несчастным гладиатором!

Валерию охватило чувство жалости, волнение любви и, подняв на рудиария сверкающие глаза с выражением ласки и нежности, она сказала — Я долго и часто беседовала с милой твоей Мирцей, я знаю твою необыкновенную храбрость, и теперь, когда я с гобой разговариваю, я вижу ясно, что презренным ты не был никогда, а по своему образованию, по воспитанности и по манерам ты похож скорее на грека, чем на варвара.

Какое впечатление произвели эти слова, произнесенные очень нежным голосом, на Спартака, нельзя передать; он почувствовал, что слезы увлажнили его глаза, и прерывающимся голосом ответил — О, будь благословенна за эти милосердные слова.., милосерднейшая из женщин, и пусть высшие боги.., окажут тебе предпочтение перед, всеми смертными, так как ты этого вполне заслуживаешь, и сделают тебя счастливейшей из всех людей.

Валерия тоже была взволнована: это волнение сказывалось в страстном блеске ее выразительных глаз и в тяжком и частом дыхании.

Что касается Спартака, — он был вне себя. Он смотрел на Валерию глазами восторженными, преданными и полными обожания, он слушал ее мелодичный голос, который казался ему гармонией арфы Аполлона, он упивался ее пылающими и страстными глазами, которые, казалось, обещали неизреченные восторги любви. И если он не мог верить и действительно не верил обещанию, которое жило в этих глазах и которое он считал галлюцинацией разгоряченного воображения, он все-таки не сводил влюбленного взгляда, сверкавшего подобно пылающей лаве, с божественных глаз Валерии.

За последними словами Спартака наступило долгое молчание, нарушаемое только тяжелым дыханием матроны и фракийца; между их сердцами установился какой-то ток единых чувств и мыслей, заставлявший обоих трепетать и молчать в смущении.

Валерия первая попыталась освободиться от тягости этого опасного молчания. Она обратилась к Спартаку с такими словами:

— Не возьмешь ли ты на себя теперь, когда ты свободен, — управление школой из шестидесяти рабов, которых Сулла хочет обучить гладиаторскому делу на своей вилле в Кумах?

— Я готов сделать все, что тебе угодно, так как я твой раб и весь в твоем распоряжении, — ответил Спартак едва внятным голосом, устремив на Валерию взор, выражающий чувство нежности и безграничной преданности.

Валерия некоторое время в молчании пристально смотрела на Спартака, а затем встала и, шатаясь, прошлась по комнате. Потом она остановилась возле рудиария и долго смотрела на него без слов. Наконец, сказала чуть слышно — Спартак, будь откровенен, скажи мне что ты делал много дней тому назад, спрятавшись за колонной портика этого дома?

Точно пламя озарило бледное лицо гладиатора. Он наклонил голову без ответа, дважды тщетно пытаясь поднять лицо к, Валерии и открыть уста, чтобы заговорить. Всякий раз ему мешал стыд, — стыд, который овладел им от мысли, что его тайна уж большая не тайна и что Валерия будет смеяться от души над безумным пылом, побудившим презренного гладиатора поднять взор на одну из самых прекрасных и знатных патрицианок Рима. Он почувствовал всю горечь своего позорного и незаслуженного положения, проклинал про себя войну и гнусное могущество Рима. Он дрожал от стыда, горя и бешенства.

Спустя несколько мгновений Валерия, не понимая молчания Спартака, приблизилась к нему на шаг и спросила его с еще большей нежностью:

— Скажи мне.., что ты делал?

Рудиарий, не подымая головы, упал к ногам Валерии и прошептал:

— Прости!. Прости!. Прикажи своему надсмотрщику бить меня розгами!. Пошли, чтобы меня распяли на Сессорском поле!.. Я это заслужил…

— Встань!.. Что с тобой? — сказала Валерия, схватив за руку Спартака и побуждая его встать.

— Но я клянусь тебе, что я тебя обожал, как обожают Венеру, как обожают Юнону..

— А!.. — воскликнула с удовлетворением матрона. — Ты приходил, чтобы взглянуть на меня…

— Прости меня… Прости меня… Молиться на тебя приходил я.

— Встань, Спартак, благородное сердце, — сказала Валерия, голосом, дрожащим от волнения, сжимая с силой руку С пар гака — Нет, не здесь, здесь у твоих ног, мое место, божественная Валерия…

С этими словами он схватил край ее туники и стал его целовать в страстном порыве.

— Встань, встань, не для тебя это место, — прошептала вся дрожа Валерия.

Спартак, покрывая пылкими поцелуями руки Валерии, встал и, глядя на нее влюбленными глазами, повторял будто в бреду хриплым и полузадушенным голосом — О божественная!., божественная!., божественная Валерия!..

Глава 6

Угрозы, интриги и опасности

— Скажи мне, наконец, — говорила Эвтибида, развалившись на груде мягких пурпуровых подушек в эксгдре своего доада, — знаешь ты что-нибудь или нет? — Есть ли у тебя в руках ключ к этой путанице?..

Собеседником te был мужчина лет пятидесяти, с безбородым, женственным лицом, сплошь покрытым морщинами, плохо скрытыми под гримом белил и румян. По одежде в нем легко можно было угадать актера.

— Желаешь ли ты, чтобы я тебе сказала, какого мнения я о тебе, Метробий? Я всегда тебя очень мало ценила, теперь же и вовсе не считаю человеком.

— О, клянусь маской Мома, моего покровителя! — возразил актер скрипучим голосом — Если бы ты не была, Эвтибида, более прекрасной, чем Диана, и более пленительной, чем Киприда, то, даю тебе честное слово Метробия, задушевного друга Корнелия Суллы — я бы рассердился. Если бы это не ты так говорила со мною, то, клянусь Геркулесом-победителем, я просто ушел бы, пожелав тебе доброго пути к берегам Стикса!

— Но что ты все-таки сделал? Что ты разведал об их планах?

— Вот.., я тебе скажу… Я узнал много — и ничего…

— Что означают твои слова?..

— Будь терпелива, — я тебе все объясню Надеюсь, что ты и не подумаешь сомневаться в том, что я — старый актер на мимических ролях, в течение тридцати лет исполняющий женские роли на народных представлениях, владею искусством обольщать людей, особенно когда эти люди — варвары и невежественные рабы или еще более невежественные гладиаторы, и когда для достижения своей цели я имею в воем распоряжении такое верное средство, как золото…

— И вот потому, что я не сомневаюсь в твоей ловкости, я тебе дала это поручение, но. — Но.., но пойми, прекраснейшая Эвтибида, что если моя ловкость должна была сказаться в раскрытии заговора гладиаторов, то тебе придется испытать ее на чем-нибудь другом, так как заговора гладиаторов нельзя открыть, раз они ничего не замышляют.

— Возможно ли это?

— Это верно, это несомненно, прекраснейшая девушка.

— Однако, два месяца тому назад гладиаторы были в заговоре, организовали тайный союз, имели свой пароль, условные знаки приветствия и свои гимны и, по-видимому, замышляли восстание, нечто вроде бунта рабов в Сицилии.

— И ты серьезно верила в возможность восстания гладиаторов?

— А почему нет?.. Разве они не умеют сражаться и не умеют умирать?

— В амфитеатрах…

— Но именно потому, что они умеют сражаться и умирать для развлечения народа, они могут сражаться и умирать для завоевания свободы.

— Эх!.. Во всяком случае, если между ними и составлялся заговор, то могу тебя заверить, что теперь заговора у них уже больше нет.

— Ax!.. — сказала с легким вздохом красавица-гречанка, задумавшись. — Я не знаю причин этого.., и даже боюсь узнать их, — Тем лучше!.. Я их не знаю и не имею никакой охоты узнавать.

— Гладиаторы сговорились между собой и выступили бы, если бы римские патриции, враги существующих законов и Сената, взяли на себя командование над ними, — Но так как эти римские патриции, как бы подлы они ни были, не оказались настолько низкими, чтобы стать во главе гладиаторов.,.

— Однако был такой момент… Довольно, нам больше незачем заниматься этим. Скажи мне, Метробий…

— Сперва удовлетвори мое любопытство, — сказал актер, — откуда ты получила сведении о заговоре гладиаторов?

— От одного грека.., моего соотечественника, тоже гладиатора…

— Ты, Эвтибида, на земле более могущественна, чем Юпитер на небе. Одной ногой ты попираешь Олимп олигархор, другой — грязное болото черни…

— Ах, я делаю все возможное, чтобы добиться…

— Чтобы добиться чего?..

— Чтобы добиться власти! — воскликнула дрожащим голосом Эвтибида, вскочив на ноги, с лицом искаженным от гнева, с глазами, горящими зловещим блеском, и с выражением столь глубокой ненависти, смелости и неукротимой воли, которого никак нельзя было ожидать от этой изящной и грациозной девушки. — Да, чтобы добиться власти, стать богатой, могущественной, чтобы мне завидовали.., и, — прибавила она вполголоса, но с еще большей силой, — чтобы иметь возможность отомстить.

Метробий, хотя он и привык ко всяким притворствам на сцене, с изумлением смотрел на искаженное лицо Эвтибиды, она, овладев собою и внезапно разразившись звонким смехом, воскликнула:

— Не правда ли, я продекламировала бы роль Медеи, если и не так как Галерия Эмболария, то во всяком случае недурно. Ты окаменел, бедный Метробий, и хотя ты — старый, опытный комедиант, ты навсегда останешься на ролях женщин и мальчиков.

И Эвтибида продолжала искренне смеяться, вызывая вновь изумление Метробия.

— Чтобы добиться чего? — снова начала после некоторой паузы куртизанка:

— Чтобы добиться чего, старый и глупый индюк?

Спрашивая, она щелкнула его по носу и, не переставая смеяться, продолжала:

— Чтобы стать такой же богатой, как Никополия, любовница Суллы, как Флора, старая куртизанка. Чтобы стать богатой, очень богатой, — понимаешь, старый дурак? — для того, чтобы я могла наслаждаться всеми радостями, всеми удовольствиями жизни, после которой, как учит божественный Эпикур, уже нет ничего. Ты понял, почему, я пускаю в ход все искусство и все средства обольщения, которыми меня одарила природа? Именно для того, чтобы стоять одной ногой на Олимпе, а другой на болоте и…

— Но в грязи можно испачкаться…

— А после можно и вымыться. Разве в Риме мало бань и душей? Разве нет ванны в этом моем доме? Но подумайте, о высшие боги, кто осмеливается читать трактат о морали?.. Человек, который провел всю жизнь в пучине самых грязных мерзостей, самых низких гнусностей?

— Ну, перестанем рисовать такими живыми красками мой портрет: ты рискуешь сделать его очень похожим и заставить людей убегать прочь при виде такой грязной личности. Ведь я это сказал в шутку. Моя мораль у меня в пятках. Что ты хочешь, чтобы я с нею сделал?

С этими словами Метробий приблизился к Эвтибиде и, взяв ее руку, стал целовать, говоря:

— Когда же я получу награду от тебя?

— Награду?.. Но за что ты хочешь получить ее, старый сатир? — сказала Эвтибида, отнимая руку и ударив Метробия по лицу. — А ты узнал, что замышляют гладиаторы?

— Но, прекраснейшая моя Эвтибида, — возразил старик жалобным голосом, униженно следуя за гречанкой, которая не переставая ходила по комнате, — мог ли я открыть то, чего не существует?.. Мог ли я, моя нежная любовь, мог ли я?..

— Ну, хорошо, — сказала девушка, обернувшись и бросив на комедианта ласковый взгляд, сопровождаемый очаровательной улыбкой, — если ты хочешь заслужить мою благодарность и если ты хочешь, чтобы я доказала мою признательность…

— Приказывай, приказывай, божественная…

— Ты должен продолжать следить, так как я не уверена в том, что гладиаторы совсем оставили мысль о восстании.

— Я буду следить в Кумах, съезжу в Капую…

— И прежде всего, если хочешь открыть что-нибудь, ты должен следить за Спартаком.

Когда Эвтибида произнесла это имя, щеки ее покрылись ярким румянцем.

— О, что касается Спартака, то вот уже месяц, как я следую за ним по пятам, не только ради тебя, но также ради себя самого или, лучше сказать, ради Суллы.

— Что?.. Как?.. Что ты оказал?.. — воскликнула вдруг оживившись и подбегая к Метробию, куртизанка.

Метробий осмотрелся кругом, как бы опасаясь, что его услышат, и затем, приложив указательный палец правой руки к губам, сказал вполголоса:

— Это мое подозрение.., моя тайна, и так как я могу ошибиться и вмешиваюсь в дела Суллы.., то я не скажу об этом ни одной живой душе, пока не подтвердятся мои предположения.

На лице Эвтибиды, пока Метробий говорил, отражалось волнение, которое было ему непонятным.

— Не правда ли, ты мне сейчас скажешь все, мой славный Метробий? — сказала она вдруг, взяв одной рукой руку комедианта, а другой лаская его лицо. — Разве ты можешь во мне сомневаться?.. Разве ты не знаешь ва опыте, как я серьезна и непохожа на других женщин?. Не говорил ли ты много раз сам, что я могла бы быть восьмым мудрецом Греции… Клянусь тебе Апполоном Кельдийским моим покровителем, что никто не узнает от меня того, что ты мне скажешь. Ну, говори! Скажи своей Эвтибиде, добрый Метробий, — моя благодарность к тебе будет безгранична,.

Кокетничая и лаская старика, пуская в ход чарующие взгляды н самые нежные улыбки, она скоро подчинила его своей воле и добилась своего.

— От тебя не отделаешься, видно, — сказал в конце концов Метробий, — пока не исполнишь твоего желания. Знай же, что я подозреваю — и имею на это немало оснований, — что Спартак влюблен в Валерию, а она — в него.

— А! Клянусь факелами Эринний-мстительниц! — вскричала девушка, свирепо сжимая кулаки и внезапно побледнев. — Может ли это быть?

— Все наводит меня на эту мысль, хотя у меня нет доказательств… Но смотри, не пророни никому ни слова об этом…

— Ax!.. — говорила Эвтибида, впав в задумчивость, и как бы говоря сама с собой. — Ax!.. Вот почему… Конечно, иначе не могло быть.. Только другая женщина… Другая.., другая!.. — воскликнула она в диком исступлении, — вот, вот, кто тебя побеждает своей красотой, бедную, безумную.., вот, кто тебя победил!

И говоря это, она закрыла лицо руками и разразилась безудержными рыданиями Легко себе представить, как удивил Метробия этот неожиданный взрыв рыданий и эти бессвязные слова, раскрывавшие тайну любви. Эвтибида, прелестная Эвтибида, по которой вздыхали наиболее знатные и богатые патриции и которая до сих пор не любила никого, пылала безумной любовью к храброму гладиатору. Привыкшая презирать всех своих высокопоставленных обожателей, она оказалась отвергнутой низким рудиарием. К чести Метробия он почувствовал глубокое сострадание к несчастной и, приблизившись к ней, старался приласкать ее.

— Но может быть.., это не правда… Я, может быть, ошибся.., может быть, это плод моей фантазии.

— Нет, ты не ошибся… Нет, это не фантазия… Это правда, правда, я знаю, я чувствую, — возразила девушка, вытирая заплаканные глаза краем пурпурного плаща.

И спустя мгновение, она твердо добавила глухим голосом:

— Во всяком случае хорошо, что я это узнала.., хорошо, что ты открыл мне это…

— Но, умоляю.., не выдавай меня…

— Не бойся, Метробий, не бойся, напротив, я тебя отблагодарю, сколько могу, и если ты поможешь мне довести до конца мой план, ты увидишь, какие доказательства признательности может дать Эвтибида.

И после минуты молчания она снова сказала задыхающимся голосом:

— Ступай, отправляйся немедленно в Кумы.., но сейчас.., сегодня же.., и следи за каждым их шагом, за каждым движением, за каждым вздохом… Доставь мне улику, и мы отомстим сразу и за честь Суллы и за мою женскую гордость.

С этими словами девушка, вся трепетавшая от волнения, выбежала из комнаты, бросив на ходу ошеломленному Метробию:

— Обожди меня немного… Я сейчас вернусь.

Через минуту, вернувшись в экседру, она подала Метробию тяжелую кожаную сумку и сказала:

— Возьми эту сумку, в ней находится тысяча аурей. Подкупай рабов, соблазняй рабынь, но достань доказательство, понимаешь… И если тебе понадобятся еще деньги…

— Хватит и этих..

— Хорошо! Трать их, не скупясь, я тебе возмещу… Но ступай.., отправляйся сегодня же, не останавливайся ни разу в пути.. Возвращайся скорее с уликами.

Говоря это, она выталкивала бедного человека из экседры. Проводив его по коридору, который тянулся вдоль салона, мимо алтаря, посвященного домашним богам, мимо бассейна для дождевой воды, в переднюю, она сказала рабу, исполнявшему обязанности привратника:

— Ты видишь, Гермоген, этого человека… Когда бы он ни пришли, ты тотчас же проводишь его в мои комнаты.

Попрощавшись с Метробием, Эвтибида быстро вернулась к себе и заперлась в своем кабинете. Сперва она долго ходила по комнате, тысячи желаний, тысячи чувств сражались на ее возбужденном лице, зловеще освещенном блеском ее ужасных глаз, не имевших в себе больше ничего человеческого, напоминавших глаза бешеного зверя. Затем, вновь разразившись плачем, она бросилась на диван и что-то шептала, впиваясь зубами в свои белоснежные руки:

— О, Эвмениды!.. Дайте мне отомстить, и я вам воздвигну великолепный алтарь!.. Мести я жажду, мести хочу!.. Мести…

Чтоб объяснить этот яростный гнев нежной Эвтибиды, мы в немногих словах расскажем читателям о том, что произошло за два месяца, протекшие с того дня, когда Валерия, побежденная охватившей ее пылкой страстью к Спартаку, отдалась ему.

У гладиатора, при мужественной удивительной красоте тела, было благородное привлекательное лицо, мягко освещенное кротким выражением доброты, милой улыбкой; необыкновенная сила чувства струилась из его больших синих глаз. Неудивительно, что он зажег в сердце Валерии страсть, столь же глубокую и сильную, как та, которая потрясла его душу. Очень скоро знатная дама, которая с каждым часом открывала новую добродетель, новое достоинство в благородной душе молодого человека, была всецело покорена им. Она уже не только любила его без памяти, но уважала и восхищалась им так, как несколько месяцев до этого она думала, что сможет уважать и почитать, если не любить, Луция Корнелия Суллу.

Спартак был неописуемо счастлив. В этом опьянении любовью, в этой полноте счастья, в этом высшем экстазе, он стал эгоистом, совершенно забыл своих товарищей по несчастью, забыл цепи, еще до вчерашнего дня сковывавшие его ноги, святое дело свободы, которое он клялся себе самому довести до конца, каким бы то ни было способом.

И в то время, как Спартак находился в таком душевном состоянии и считал себя самым счастливым человеком в мире, он получил несколько приглашений от Эвтибиды. Она настойчиво звала его будто бы по делам заговора гладиаторов. Спартак, наконец, отправился к куртизанке.

Эта девушка, которой не исполнилось еще двадцати четырех лет, была четырнадцати лет уведена в рабство. В 668 году от основания Рима, то есть за восемь лет до описываемых событий, Сулла взял после продолжительной осады Афины, в окрестностях которых родилась Эвтибида. Попав в руки развратного патриция она, по приводе завистливая, гордая и склонная к дурному, очень скоро утратила всякое чувство стыда в угаре сладострастных оргий. В короткое время эта девушка, погрязшая в кутежах, получившая свободу благодаря любви старого развратника, всецело отдалась позорной жизни и приобрела влияние, силу и богатство Кроме редкой красоты природа щедро одарила эту женщину умом, который она усиленно изощряла придумыванием всевозможных интриг и коварных козней. Когда все тайны зла стали ей уже известны, когда она пресытилась наслаждениями и испытала все страсти, развратная жизнь стала вызывать в ней отвращение. Как раз в это время она впервые увидела Спартака; сочетание геркулесовской силы с необыкновенной красотой пробудило в ее сердце чувственный каприз, сотканный, из прихоти и пылкого желания; она не сомневалась, что сможет его легко удовлетворить.

Но когда, хитростью заманив Спартака в свой дом, она увидела, что все средства обольщения, подсказываемые ее порочной душой, напрасны, когда она поняла, что рудиарий не поддается ни на какие приманки, словом, когда она убедилась, что перед ней единственный человек в мире, который отверг то, что было предметом ненасытного желания для всех остальных — тогда грубая прихоть куртизанки постепенно и незаметно для самой Эвтибиды превратилась в истинную страсть, ставшую ужасной вследствие порочности этой женщины.

Вскоре Спартак, сделавшийся учителем гладиаторов Суллы, отправился в Кумы, в окрестностях которых находилась очаровательная вилла диктатора. Здесь Сулла поселился со своей семьей и двором.

Эвтибида, столь глубоко оскорбленная в своем чувстве и самолюбии, инстинктивно догадывалась, что только другая любовь, только образ другой женщины мешал Спартаку броситься в ее объятия. Она всячески старалась забыть рудиария и выбросить память о нем из головы, но тщетно! Человеческое сердце так устроено, — и это было всегда! — что оно желает именно того, что ему не дается, и чем сильнее препятствия, мешающие исполнению его желаний, тем сильнее упорствует оно в стремлении удовлетворить их. Вот почему Эвтибида, такая беззаботная и счастливая до этого дня, оказалась в самом печальном положении, в каким только может оказаться человеческое существо, обреченное жить среди опостылевшего богатства и всех внешних признаков счастья.

И читатели видели, с какой радостью Эвтибида ухватилась за возможность отомстить сразу и человеку, которого она в одно и то же время ненавидела и любила, и счастливой сопернице.

В то время, как Эвтибида в своем кабинете давала волю порывам своей порочной души, а Метробий верхом на добром коне скакал в Кумы, в таверне Венеры Либитины происходили не менее важные события.

В сумерки семнадцатого дня апрельских календ (16 марта) 676 года два гладиатора собрались у Лутации Одноглазой поесть сосисок и жареной свинины и выпить велитернского и тускуланского вина.

Во главе стола, в качестве распорядителя этого пиршества сидел Крикс, гладиатор-галл, о котором уже упоминалось. Благодаря своей силе и мужеству он заслуженно пользовался авторитетом среди своих товарищей и дорерием и уважением Спартака.

Стол, вокруг которого сидели гладиаторы, был приготовлен во второй комнате харчевни. Поэтому гладиаторы чувствовали себя здесь свободно и уютно и могли без опаски говорить о своих делах, тем более, что в первой комнате было мало посетителей. Да и те немногие, что попали сюда в этот час, наспех выпивали чашку тускуланского вина и уходили по своим делам.

Усевшись за столом вместе со своими товарищами. Крикс заметил, что в одном углу комнаты находился маленький столик с остатками закусок, за которым, очевидно, кто-то недавно сидел.

— Ну-ка скажи, Лутация Кибела, мать богов, — сказал Крикс, обращаясь к хозяйке, хлопотавшей вокруг стола. — Скажи мне, Лутация, кто обедал за этим столиком?

Лутация обернулась и воскликнула с изумлением.

— Куда же он ушел? Вот шутка!.. И спустя мгновение добавила:

— Ax!., да поможет мне Юнона Луцина,..

— В родах твоей кошки… — пробормотал один из гладиаторов.

— Он меня ограбил, не уплатил по счету. И с этими словами Лутация побежала к столику, между тем как Крикс снова спросил:

— Да кто же этот неизвестный, которого ты скрываешь под именем «он»?

— Ах! — сказала, облегченно вздохнув, Одноглазая. — Я его оклеветала… Я знала, что он честный человек. Он оставил на столе восемь сестерций в уплату по счету… Это даже больше, чем с него следовало, в его пользу остается четыре с половиной асса.

— Чтобы тебя язвы разъели, скажешь ты, наконец!..

— Бедняга, — продолжала Лутация, убирая со столика, — он забыл дощечку со своими записями и свой стилет.

— Пусть Прозерпина сегодня же слопает твой язык, сваренный в сладком уксусе, старая мегера! Назовешь ты, наконец, нам имя таинственного посетителя! — закричал Крикс, выведенный из терпения болтовней Лутации.

— Зачем вам его имя, попрошайки, вы любопытнее баб, — осветила, рассердившись, Лутация. — Здесь за этим столом ужинал сабинский торговец зерном, прибывший в Рим по своим делам: уже несколько дней он приходит сюда в этот именно час.

— А ну-ка, покажи мне, — сказал Крикс, отнимая у Лутации маленькую деревянную дощечку, покрытую воском и костяную палочку, оставленную на столе. И он стал читать то, что записал торговец.

Здесь были, действительно, отмечены разные партии зерна, с соответствующими ценами сбоку и с именами собственников зерна, которые, по-видимому, получили от торговца задатки, так как рядом с именами были разные цифры — Но я не понимаю, — продолжала Лутация Одноглазая, — когда именно он ушел… Я могла бы поклясться, что в тот момент, когда вы вошли, он был еще здесь… А.., понимаю! Должно быть, он меня позвал, когда я была занята приготовлением сосисок для вас и так как очень спешил, то и ушел.., оставив деньги, как честный человек.

И Лутация, получив обратно палочку и дощечку с записями, удалилась, приговаривая:

— Завтра.., если он придет.., а он придет наверно, я отдам ему все, что ему принадлежит.

Гладиаторы ели почти в полном молчании и лишь спустя некоторое время один из них спросил:

— Итак, о солнце нет никаких известий[1]?

— Оно все время за тучами[2], — ответил Крикс.

— Однако, это странно, — заметил один.

— И непонятно, — прошептал другой.

— А муравьи?[3]

— спросил третий, обращаясь к Криксу.

— Они растут числом и усердно занимаются своим делом, ожидая наступления лета[4].

— О, пусть придет скорее лето, и пусть солнце, сверкая во всемогуществе своих лучей обрадует трудолюбивых муравьев и сожжет крылья коварным осам[5].

— А скажи мне. Крикс, сколько звезд уже видно[6]?

— Две тысячи двести шестьдесят на вчерашний день.

— А появляются ли еще новые?

— Они будут появляться до тех пор, пока лучезарный свод небес не засверкает над миром, весь покрытый мириадами звезд.

— Гляди на весло[7], — сказал один из гладиаторов, увидя эфиопку-рабыню, которая внесла вино.

Когда она ушла, гладиатор-галл сказал на ломаном латинском языке:

— В конце концов мы здесь одни и можем говорить свободно, не затрудняя себя условным языком, которому я, недавно только примкнувший к вам, не научился еще как следует; итак, я спрашиваю без всяких фокусов, увеличивается ли число сторонников? Когда мы сможем, наконец, подняться, вступить серьезно в бой и показать нашим высокомерным господам, что мы так же храбры, как они, и даже храбрее их?..

— Ты слишком спешишь, Брезовир, — возразил Крикс, улыбаясь, — ты слишком спешишь и горячишься. Число сторонников Союза растет изо дня в день, число защитников святого дела увеличивается с каждым часом, с каждым мгновением.., так, например, сегодня же вечером в час первого факела, в лесу, посвященном богине Фуррине, по ту сторону Сублицийского моста, между Авентинским и Яникульским холмами будут приняты в члены нашего Союза с соблюдением предписанного обряда еще одиннадцать верных и испытанных гладиаторов.

— В лесу богини Фуррины, — сказал пылкий Брезовир, — где еще стонет среди листвы дубов неотмщенный дух Кая Гракха, благородной кровью которого ненависть патрициев напитала эту священную заповедную почву; в этом именно лесу нужно собираться и объединяться угнетенным для того, чтобы завоевать себе свободу.

— Что касается меня, то я, — сказал один из гладиаторов, по происхождению самнит, — не дождусь часа, когда вспыхнет восстание; не потому, что я очень верю в благополучный его исход, а потому что мне не терпится схватиться с римлянами и отомстить за самнитов и марсийцев, погибших в священной гражданской войне.

— Ну, если бы я не верил в победу нашего правого дела, я бы, конечно, не вошел бы в Союз угнетенных.

— А я вошел в Союз потому, что обречен умереть, и предпочитаю пасть на поле сражения, чем погибнуть в цирке.

В этот момент один из гладиаторов уронил свой меч. Он нагнулся, чтобы поднять его и вдруг воскликнул:

— Под ложем кто-то есть!

Ему показалось, что он увидел там чью-то ногу и край зеленой тоги. При восклицании гладиатора все в волнении вскочили. Крикс тотчас воскликнул:

— Гляди на весло! Брезовир и Торкват пусть прогоняют насекомых[8], а мы изжарим рыбу[9].

Два гладиатора, исполняя приказ, стали у двери, беззаботно болтая друг с другом; остальные, мигом подняв ложе, обнаружили под ним съежившегося молодого человека лет тридцати. Схваченный четырьмя сильными руками, он начал сразу молить о пощаде.

— Ни звука, — приказал ему тихим и грозным голосом Крикс, — и ни одного движения, или ты умрешь!

И блеск десяти мечей предупредил несчастного, что если он только попытается подать голос, то в один миг отправится на тот свет.

— А!.. Это ты, сабинский торговец зерном, оставляющий на столах сестерции без счета? — спросил Крикс, глаза которого налились кровью и мрачно сверкали.

— Поверьте мне, доблестные люди, я не… — начал тянуть молодой человек, похолодев от ужаса.

— Молчи, трус! — прервал его один из гладиаторов и сильно ударил ногой.

— Эвмакл, — сказал с укором в голосе Крикс, — обожди… Надо, чтобы он заговорил и сказал нам, что его привлекло сюда и кем он был послан.

И тотчас же он обратился к мнимому торговцу зерном:

— Итак, не для спекуляции зерном, а для шпионажа и предательства…

— Клянусь высокими богами.., мне поручил… — сказал прерывистым и дрожащим голосом несчастный.

— Кто ты?.. Кто тебя послал сюда?..

— Сохраните мне жизнь.., и я вам скажу все.., но ради милосердия.., из жалости сохраните мне жизнь!

— Это мы решим после.., а пока говори.

— Мое имя Сильвий Кордений Веррес.., я грек., бывший раб.., теперь вольноотпущенник Кая Верреса.

— А! Так ты по его приказу пришел сюда?

— Да, по его приказу.

— А что мы сделали Каю Верресу? И что заставляет его шпионить за нами и доносить на нас?.. Ведь если он хотел знать цель наших тайных сборищ, то, очевидно, собирался затем донести на нас Сенату.

— Не знаю.., этого я не знаю, — сказал, не переставая дрожать, отпущенник Кая Верреса.

— Не притворяйся… Не строй перед нами дурака… Если Веррес мог поручить тебе такое деликатное и опасное дело, это означает, что он тебя счел способным довести его до конца. Итак, говори и скажи нам все, что тебе известно, так как мы не простим тебе отпирательства.

Сильвий Кордений понял, что с этими людьми шутить нельзя, что смерть всего в нескольких шагах от него; как утопающий хватается за соломинку, он решился, прибегнув к откровенное! и, попытаться спасти свою жизнь.

И он рассказал все, что знал.

Кай Веррес, узнав в триклинии Катилины, что существовал союз гладиаторов для организации восстания против Рима, не мог поверить, что эти храбрые, презирающие смерть люди так легко отказались от предприятия, в котором они ничего не теряли, а могли выиграть все. Он не поверил словам Спартака, который в тот вечер в триклинии Катилины высказал решение бросить всякую мысль о восстании. Напротив, Кай Веррес был убежден, что заговор продолжал втайне усиливаться и расширяться и что в один прекрасный день гладиаторы сами, без содействия патрициев, поднимут знамя восстания.

После продолжительных размышлений, как лучше всего поступить в данном случае, Кай Веррес, очень жадный на деньги и считавший, что все средства хороши и допустимы, лишь бы нажиться, решил устроить слежку за гладиаторами, овладеть всеми нитями их заговора и донести сенату: он надеялся в награду за это получить крупную сумму денег или управление провинцией, где он мог бы стать богачом, законно грабя жителей, как это обыкновенно делали квесторы, преторы и проконсулы:

— не было случая, чтобы жалобы угнетаемых когда-либо взволновали продажный и всегда готовый к подкупам римский Сенат.

Чтобы добиться своей цели Веррес с месяц тому назад поручил своему преданному отпущеннику и верному слуге Сильвию Кордению следить за гладиаторами и разузнавать все их планы.

Кордений в течение месяца терпеливо посещал все притоны и дома терпимости, кабаки и харчевни в наиболее бедных районах Рима, где чаще всего собирались гладиаторы; беспрестанно подслушивая, он собрал некоторые улики и в конце концов пришел к заключению, что в отсутствие Спартака руководителем заговора, если такой действительно существовал, был Крикс. Поэтому он стал следить за Криксом, и так как галл часто посещал харчевню Венеры Либитины, то Сильвий Кордений в течение шести или семи дней приходил туда, иногда даже два раза в день; и когда он узнал, что в этот вечер состоится собрание начальников групп, на котором будет Крикс, он решился на хитрость — спрятаться под обеденным ложем в тот момент, когда приход гладиаторов отвлечет внимание Лутации Одноглазой.

Когда Сильвий Кордений закончил свою отрывистую и бессвязную речь. Крикс, внимательно наблюдавший за ним, некоторое время молчал, а затем сказал медленно и очень спокойно:

— А ведь ты негодяй, каких мало!

— Не считай меня больше того, чего я стою, благородный Крикс, и…

— Нет, нет, ты стоишь больше, чем может показаться на первый взгляд. Несмотря на твой бараний вид, ум у тебя тонкий и хитер ты на славу.

— Но ведь я не сделал вам ничего дурного.., я исполнял приказания моего патрона.., мне кажется, что, принимая во внимание мою искренность и то, что я торжественно клянусь всеми богами Олимпа и ада не передать никому, даже Верресу, ничего из того, что я узнал, вы можете пощадить меня, и дать мне свободно уйти.

— Не торопись, добрый Сильвий, мы об этом еще поговорим, — иронически возразил Крикс.

Подозвав к себе нескольких гладиаторов, он им сказал:

— Выйдем на минуту.

Он вышел первый, крикнув тем, кто оставался.

— Стерегите его!.. И не делайте ему ничего дурного. Гладиаторы вышли из харчевни.

— Как поступить с этим негодяем? — спросил Крикс у своих товарищей, когда в переулке все остановились и окружили его.

— Что за вопрос? — ответил Брезовир. — Убить его, как бешеную собаку, — Дать ему уйти, — сказал другой, — было бы все равно, что самим донести на себя.

— Сохранить ему жизнь и держать его пленником где-нибудь было бы опасно, — заметил третий.

— И затем, где мы могли бы его спрятать? — спросил четвертый.

— Итак, смерть? — спросил Крикс, обводя всех глазами.

— Теперь ночь…

— Улица пустынная…

— Мы его отведем на самый верх холма на другой конец этой-улицы…

— Mors sua, vita nostra[10] — заключил в виде сентенции Брезовир, произнося с варварским акцентом эти четыре латинских слова.

— Да, это необходимо, — сказал Крикс, сделав шаг к дверям кабака; но тут же остановился и спросил:

— Кто же убьет его?

Никто не дал ответа, и только после минуты молчания один сказал:

— Убить безоружного и без сопротивления…

— Если бы у него был меч… — сказал другой — Если бы он мог или хотел защищаться, я бы взял на себя это поручение, — прибавил Брезовир.

— Но зарезать безоружного… — заметил самнит Торкват.

— Храбрые и благородные вы люди, — сказал с волнением Крике, — и достойные свободы! Однако, необходимо, чтобы для блага всех кто-нибудь победил свое отвращение и выполнил над этим человеком приговор, который изрекает моими устами суд Союза угнетенных.

Все наклонили головы в знак повиновения.

— С другой стороны, — продолжал Крикс, — разве он пришел сразиться с нами равным оружием и в открытом бою? Разве он не шпион?

Если бы мы его не накрыли в его тайнике, не, донес ли бы он на нас через два часа, И не были бы все мы брошены завтра в Мамертинскую тюрьму, чтобы через два дня быть распятыми на кресте на Сессорском поле?

— Правда, правда! — подтвердило несколько голосов.

— Итак, именем суда Союза угнетенных я приказываю Брезовиру и Торквату убить этого человека.

Оба гладиатора наклонили головы, и все, с Криксом во главе, вернулись в харчевню.

Сильвий Кордений Веррес, ожидая решения своей судьбы, не переставал дрожать от страха. Минуты ему казались веками. Он устремил взор, полный ужаса на Крикса и его товарищей и побледнел. — он не прочел на их лицах ничего хорошего.

— Ну, что же… — произнес он со слезами, — вы меня пощадите?.. Оставите мне жизнь?.. Я.., на коленях, жизнью ваших отцов, ваших матерей, ваших близких.., смиренно вас заклинаю…

— Разве есть у нас теперь отцы и матери?.. — мрачно ответил Брезовир, лицо которого потемнело и приобрело страшное выражение.

— Разве оставили нам что-нибудь дорогое? — прибавил другой гладиатор, глаза которого засверкали гневом и местью — Вставай, трус! — закричал Торкват.

— Молчать! — воскликнул Крикс, и, обращаясь к отпущеннику Кая Верреса, прибавил:

— Ты пойдешь с нами. В конце этой маленькой улицы мы посовещаемся и решим твою судьбу.

Сделав товарищам знак вывести Сильвия Кордения, которому он оставил последний луч надежды, чтобы тот не поднял на ноги всю улицу воплями, Крикс вышел в сопровождении гладиаторов, потащивших отпущенника, более похожего на мертвеца, чем на живого человека. Он не сопротивлялся и не произносил ни слова.

Один гладиатор остался, чтобы расплатиться с Лутацией. Она среди этих вышедших двадцати гладиаторов и не заметила своего торговца зерном. Между тем остальные, повернув направо от харчевни, стали подыматься по грязной и извилистой уличке, которая оканчивалась у городской стены. Дальше начиналось открытое поле.

Придя сюда, они остановились. Сильвий Кордений, опустившись на колени, начал плакать, взывая к милосердию гладиаторов:

— Хочешь, ты, подлый трус, сразиться равным оружием с одним из нас? — спросил Брезовир упавшего духом отпущенника.

— О, пожалейте.., пожалейте.., ради моих сыновей прошу вас о милосердии…

— У нас нет сыновей! — закричал один из гладиаторов.

— Мы осуждены не иметь их никогда!.. — прорычал другой.

— Неужели ты, — сказал в негодовании Брезовир, — умеешь только прятаться и шпионить?.. Честно сражаться ты не умеешь?..

— О, спасите меня!.. Жизнь.., я вас умоляю о жизни!..

— Так иди же в ад, трус! — вскричал Брезовир, вонзив свой короткий меч в грудь отпущенника.

— И пусть погибнут с тобой вместе все подлые бесчестные рабы, — прибавил самнит Торкват, дважды ударяя упавшего.

Гладиаторы, сомкнувшись вокруг умирающего, стояли неподвижно, с мрачными и задумчивыми лицами и молча следили за последними судорогами отпущенника.

Брезовир и Торкват несколько раз воткнули свои мечи в землю, чтобы стереть с них кровь, раньше, чем она свернется, и затем вложили их обратно в ножны.

А потом все двадцать гладиаторов, серьезные и молчаливые, вышли через пустынный переулок на более оживленные улицы Рима.

Восемь дней спустя после только что рассказанных событий, вечером в час первого факела, со стороны Аппиевой дороги въехал через Капуанские ворота в Рим человек верхом на лошади, весь закутанный в плащ, чтобы хоть несколько укрыться от проливного дождя, который уже несколько часов заливал улицы города. Всадник и его породистый конь вспотели, задыхались от продолжительной езды и были покрыты грязью с головы до ног.

Вскоре лошадь доскакала до Священной улицы и остановилась перед домом, где жила Эвтибида. Всадник соскочил с коня и, схватив бронзовый молоток у двери, несколько раз сильно ударил им. В ответ тотчас же послышался лай сторожевой собаки, непременной принадлежности римского дома.

Через несколько минут всадник услышал шаги привратника; тот торопился открыть двери и громко приказывал собаке замолчать.

— Да благословят тебя боги, добрый Гермоген… Я — Метробий приехал из Кум…

— С благополучным приездом!..

— Я мокр, как рыба… Юпитер, властитель дождей, пожелал позабавиться, показав мне, как хорошо работают его шлюзы Позови кого-нибудь из слуг и прикажи ему отвести это бедное животное в конюшню соседней харчевни, чтобы его там приютили и дали овса.

Привратник, приставив средний палец правой руки к большому, щелкнул о ладонь — это был знак, которым вызывали рабов, — и, взяв лошадь за уздечку, сказал:

— Входи же, Метробий! Ты знаешь расположение дома: возле галле реи ты найдешь Аспазию, горничную госпожи. Она доложит о твоем прибытии. О лошади я позабочусь, и все, что ты приказал, будет исполнено.

Метробий переступил порог входной двери, стараясь не поскользнуться, что было бы самым дурным предзнаменованием. Он вошел в переднюю, на мозаичном полу которой при свете бронзовой лампы, висящей на потолке, виднелась обычная надпись: salve[11], это слово при первых же шагах гостя начинал повторять попугай в клетке, висящей на стене (таков был обычай того времени).

Минуя переднюю и атриум, он вошел в коридор галереи и приказал служанке доложить Эвшбиде о своем приходе.

В это время куртизанка находилась в своей зимней приемной, благоухающей духами, украшенной драгоценной мебелью Она была всецело занята выслушиванием признаний в любви, которые расточал ей юноша, сидевший у ее ног. Она теребила дерзкой рукой его мягкие черные волосы, а он с пылающим страстью взглядом говорил ей о своих нежных чувствах. То был Тит Лукреций Кар.

С самого детства проникнутый учением Эпикура, он применял в жизни наставления своего учителя и не желал серьезной и глубокой любви.

..Возвращаются вновь и безумье, и ярость все та же. Лишь начинает впять устремляться к предмету желанье.

И поэтому он искал любовь легкую и кратковременную, чтобы:

..стрелами новой любви прежнюю быстро прогнать.

Но это ему не помешало кончить жизнь самоубийством в сорок четыре года, и, как все заставляет предполагать, именно от безнадежной и неразделенной любви.

Во всяком случае, так как Лукреций был юноша привлекательный, очень талантливый, остроумный и приятный собеседник, богатый и не скупился на траты для своих удовольствий то он часто приходил провести несколько часов в доме Эвтибиды Она принимала его с большей любезностью, чем других, более богатых и щедрых поклонников — Итак, ты меня любишь? — кокетливо говорила куртизанка юноше, продолжая играть его локонами. — Я тебе не надоела?

— Нет, я тебя люблю все сильнее и сильнее, так как любовь — это единственная вещь, которая по мере обладания ею не насыщает, но только разжигает желание в груди.

В эту минуту раздался легкий стук пальцем в дверь.

— Кто там? — спросила Эвтибида. Послышался негромкий голос Аспазии:

— Прибыл Метробий из Кум…

— Ах! — радостно воскликнула Эвтибида, вскочив с кушетки и вся покраснев. — Он приехал?.. Проводи его в экседру… Я сейчас приду.

И обращаясь к Лукрецию, она торопливо заговорила прерывающимся, но очень ласковым голосом:

— Подожди меня… Я сейчас вернусь.., и если известия, принесенные этим человеком, будут те, которых я страстно жду уже в течение восьми дней, если я утолю сегодня вечером свою ненависть желанной местью.., мне будет весело, и часть этого веселья перепадет тебе.

С этими словами она вышла из приемной в сильном возбуждении, оставив Лукреция в состоянии изумления, недовольства и любопытства.

Покачав головой, он стал в глубоком раздумьи ходить взад и вперед по комнате.

Буря бушевала, и частые молнии наполняли приемную мрачным сиянием, ужасные рассказы грома потрясали дом до самого основания; шум града и дождя слышался с необыкновенной силой между раскатами грома, а сильный северный ветер, яростно бушуя, дул с пронзительным свистом в двери, окна, во все щели.

— Юпитер, бог толпы, развлекается, показывая образцы своего разрушительного могущества, — прошептал юноша с легкой иронической улыбкой.

Походив еще некоторое время по комнате, Лукреций сел на кушетку и, как бы отдавшись во власть ощущений, вызванных в нем этой борьбой стихий, схватил одну из навощенных дощечек, лежавших на маленьком изящном шкапчике и, серебряной палочкой с железным наконечником, стал быстро писать.

Тем временем Эвтибида прошла в экседру; там уже находился Метробий, который, сняв плащ, печально осматривал его прорехи. Куртизанка крикнула рабыне, собиравшейся выйти:

— Ну-ка, разожги сильнее огонь в камине, приготовь одежду, чтобы наш Метробий мог переодеться, и накрой в триклинии ужин получше. И тотчас же, повернувшись к Метробию, она спросила:

— Ну как?.. Хорошие ты привез известия, мой славный Метробий?

— Хорошие из Кум, но самые скверные с дороги.

— Вижу, вижу, бедный мой Метробий. Садись сюда, ближе к огню, — с этими словами она придвинула скамейку к камину, — и скажи мне поскорее, добыл ты желанные доказательства?

— Золото, прекраснейшая Эвтибида, как ты знаешь, открыло Юпитеру бронзовые ворота башни Данаи.

— Оставь болтовню!.. Неужели ванна, которую ты принял, не отбила у тебя охоты разглагольствовать?

— Я подкупил одну рабыню и через маленькое отверстие, сделанное в двери, видел несколько раз, как Спартак в час крика петухов входил в комнату Валерии.

— О боги ада, помогите мне! — воскликнула Эвтибида с выражением дикой радости.

И теребя Метробия, с искаженным лицом, похожая на разъяренную тигрицу, она стала спрашивать прерывистым и задыхающимся голосом:

— И.., все дни.., вот так.., они.., подлые бесчестят.., честное имя… Суллы?

— Думаю, что в пылу страсти они ни разу не пропустили даже ни одного черного дня — О, теперь придет для них такой черный день! Я посвящаю, — воскликнула торжественно Эвтибида, — их проклятые головы богам ада!

И она сделала движение, чтобы уйти, но остановилась и, обращаясь к Метробию, добавила:

— Переоденься, потом пойди закуси в триклинии и жди меня там.

«Не хотел бы я впутаться в какое-нибудь скверное дело», — думал старый комедиант, идя в комнату для гостей, чтобы переменить мокрую одежду.

Но переодевшись и пройдя в триклиний, где его ожидал роскошный ужин и фалернское вино, достойный муж постарался забыть о злополучном путешествии и о предчувствии какого-то тяжелого, близкого несчастья.

Не успел он насытиться и наполовину, как Эвтибида, с бледным лицом, но спокойная, вошла в триклиний, держа в руке сверток папируса, то есть бумаги лучшего качества. Он был завернут в разрисованную снаружи суриком и обвязанную льняным шнурком пергаментную пленку, края которой были склеены воском, с печатью кольца Эвтибиды Печать изображала Венеру, выходящую из пены морской.

Метробий, несколько смущенный этим появлением, спросил:

— Да.., прекраснейшая Эвтибида.., я желал бы, я хотел бы… Кому адресовано это письмо?

— Ты еще спрашиваешь?.. Луцию Корнелию Сулле.

— Ах, клянусь маской бога Мома, — не будем спешить с нашими решениями, дитя мое…

— Нашими?. Причем здесь ты?..

— Но да поможет мне великий всеблагой Юпитер!.. А если Сулле не понравится, что вмешиваются в его дела?.. Если вместо того, чтобы обидеться за свою супругу, он обидится на доносчиков?.. И если, — что еще хуже, но вероятнее всего, — он решит обидеться на всех?..

— А что мне до этого?..

— Но.., то есть.., вот.., моя девочка.., если для тебя ничего не значит гнев Суллы.., он очень важен для меня…

— Да кто о тебе думает?

— Я, я, Эвтибида прекрасная, любезная людям и богам, — сказал с жаром Метробий, — я, так как я очень крепко люблю себя!

— Но я не упомянула твоего имени.., и во всем, что может произойти, ты будешь совершенно в стороне.

— Понимаю.., очень хорошо.., но видишь, моя девочка, я задушевный друг Суллы уже тридцать лет.

— О, я знаю это.., даже более задушевный, чем это нужно для твоей доброй славы…

— Это не важно.., я знаю этого зверя.., то есть человека.., и при всей дружбе, которая меня связывает с ним столько лет, я знаю, что он вполне способен свернуть мне голову, как курице… Я уверен, что он прикажет почтить меня самыми пышными похоронами и битвой пятидесяти гладиаторов вокруг моего костра. Однако, к несчастью для меня, я уже не буду в состоянии наслаждаться всеми этими зрелищами..

— Не бойся, не бойся, — сказала Эвтибида. — с тобой не случится никакого несчастья.

В эту минуту вошел в триклиний раб в дорожном костюме.

— Помни мои наставления, Демофил, и нигде не останавливайся до Кум Слуга взял из рук Эвтибиды письмо, положил его между курткой и рубашкой, привязав его веревкой вокруг талии, затем, поклонившись госпоже, завернулся в плащ и вышел.

Эвтибида успокоила Метробия, который решил снова заговорить о своих опасениях. Сказав ему, что завтра они увидятся, она, вышла из триклиния и вернулась в приемную. Там Лукреций, держа в руке дощечку, собирался перечитать то, что написал.

— Извини, что я должна была оставить тебя одного дольше, чем хотела.., но я вижу, что ты не терял времени. Прочти мне эти стихи, ведь твое воображение может проявляться только в стихах.., и притом в великолепных стихах.

— Ты и буря, которая свирепствует снаружи, внушили мне эти стихи… Поэтому я должен прочесть их тебе… Возвращаясь домой, я их прочту буре.

…Ветер морей неистово волны бичует,

Рушит громады судов и небесные тучи разносит,

Или же, мчась по полям, стремительным кружится вихрем,

Мощные валит стволы, неприступные горные выси.

Лес, низвергая, трясет порывисто: так несется

Ветер, беснуясь, ревет и проносится с рокотом грозным.

Стало быть ветры — тела, но только незримые нами

Море и земли они вздымают, небесные тучи

Бурно крушат и влекут, — внезапно поднявшимся вихрем.

И не иначе текут они, все пред собой повергая,

Как и вода, по природе своей, хоть и мягкая, мчится

Мощной внезапно рекой, которую, вздувшись от ливней,

Полнят, с высоких вершин низвергаясь в нее, водопады,

Леса обломки неся и стволы увлекая деревьев.

Крепкие даже мосты устоять под внезапным напором

Вод неспособны: с такой необузданной силой несется

Ливнем возмущенный поток, ударяя в устои и сваи.

Опустошает он все, грохоча под водою уносит

Камней громады и все преграды сметает волнами.

Так совершенно должны устремляться и ветра порывы.

Словно могучий поток, когда, отклоняясь в любую

Сторону, гонят они все то, что встречают и рушат,

Вновь налетая и вновь; а то и крутящимся смерчем

Все захвативши, влекут и в стремительном вихре уносят.

Эвтибида, — мы уже говорили — была гречанка и очень культурная, так что она не могла не почувствовать восхищения от силы и изящества этих стихов, тем более, что латинский язык был еще беден и, за исключением Энния, Плавта, Луцилия и Теренция, не имел знаменитых поэтов.

Поэтому она выразила Лукрецию свое восхищение в словах, полных искреннего чувства, на которые поэт, поднявшись и прощаясь с нею, с улыбкой ответил:

— Ты заплатишь за свое восхищение этой дощечкой, которую я забираю с собой…

— Но ты мне сам вернешь ее, как только перепишешь стихи на папирус.

Когда Лукреций ушел, Эвтибида пошла в сопровождении Аспазии в свою спальню, решив насладиться всей радостью мести. Однако к ее великому изумлению, удовольствие, которого она так страстно желала, не оказалось столь приятным, как она думала: ей даже казалось непонятным, почему она испытала такое слабое удовлетворение.

Она размышляла над тем, что сделала, и над последствиями, которые вызовет ее письмо; может быть, разъяренный Сулла постарается скрыть свой гнев до глубокой ночи, проследит за любовниками, захватит их в объятиях друг друга и убьет обоих.

Мысль о том, что она вскоре услышит о смерти и позоре Валерии, этой самоуверенной и надменной матроны, которая, несмотря на то, что была сама порочна, смотрела на нее сверху вниз; мысль о том, что она узнает о смерти этой лицемерной и гордой женщины, наполняла ее грудь радостью и смягчала муки ревности, которую она все еще продолжала испытывать Но по отношению к Спартаку Эвтибида испытывала совсем другие чувства. Она старалась простить ему его проступок, и ей казалось, что несчастный фракиец был гораздо меньше виноват, чем Валерия. В конце концов ведь он был бедный рудиарий., для него жена Суллы, хотя бы даже совсем некрасивая, должна быть больше, чем богиня; эта развратная женщина наверно возбуждала его ласками, чаровала и дразнила, так что бедняжка не в силах был сопротивляться… Так именно и должно быть, иначе как осмелился бы какой-то гладиатор поднять дерзкий взор на жену Суллы? Затем, завоевав однажды любовь такой женщины, бедный Спартак, естественно, настолько был увлечен ею, что уже не мог думать о любви к другой женщине. Поэтому смерть Спартака стала теперь казаться Эвтибиде несправедливой и незаслуженной.

И ворочаясь с боку на бок, вся погруженная в эти мысли, Эвтибида не могла заснуть, обуреваемая столь различными и противоречивыми чувствами. Однако время от времени она под влиянием усталости погружалась, по-видимому, в дремоту.

Но вдруг Эвтибида со стоном ужаса вскочила с ложа и прерывистым, плачущим голосом закричала:

— Нет… Спартак, не я тебя убиваю!.. Это она… Ты не умрешь!

Вся охваченная одной мыслью, Эвтибида во время этого короткого забытья была потрясена каким-то сновидением; ее сознанию, вероятно, предстал образ Спартака, умирающего и молящего о сострадании.

Вскочив с постели, накинув широкий белый плащ и вызвав Аспазию, она приказала тотчас же разбудить Метробия.

Мы не станем описывать, чего ей стоило убедить комедианта в необходимости немедленно выехать, догнать Демофила и помешать тому, чтобы письмо, написанное ею три часа тому назад, попало в руки Суллы.

Метробий был утомлен прежней поездкой, разоспался от выпитого в большом количестве вина, согрелся пуховыми одеялами, и потребовались искусство и чары Эвтибиды, чтобы он, спустя два часа, был в состоянии поехать — Демофил, — сказала девушка комедианту, — теперь впереди тебя на пять часов, ты должен не ехать, а лететь на своем коне…

— Да, если бы он был Пегасом, я бы, пожалуй, заставал его лететь…

— В конце концов это будет лучше и для тебя…

Несколько минут спустя топот лошади, скакавшей бешеным галопом, разбудил некоторых из сыновей Квирина. Прислушавшись к топоту, они снова закутывались в одеяла, наслаждаясь теплом, и чувствовали себя хорошо при мысли о том, что в этот час было много несчастных, которые находились в поле, в пути, под открытым небом, испытывая на себе яростные порывы пронзительно завывавшего ветра.

Глава 7

Как смерть опередила Демофила и Метробия

Кто выезжал из Рима через Капуанские ворога и по Аппиевой дороге, доехав до Капуи, сворачивал к Кумам, тот мог наблюдать изумительную по своей чарующей прелести картину. Его взор обнимал холмы, покрытые цветущими оливковыми и апельсиновыми рощами, фруктовыми садами и виноградниками, плодородные желтеющие нивы и нежно зеленые луга, где паслись многочисленные стада овец и быков. А за этими благоухающими пажитями тянулось побережье, на котором, как бы по волшебству, вырастали на небольшом расстоянии друг от друга Литерн, Мизенум, Кумы, Байи, Путеслы, Неаполь, Геркуланум и Помпея, великолепные храмы и виллы, восхитительные термы, чудесные рощи, многочисленные деревни, озера. А дальше — море, тихое, голубое, нежащееся меж берегов, как бы влюбленно обнимающих его. И, наконец, вдали — в море — целый венок прелестных островков, покрытых термами, дворцами и пышной растительностью — Исхия, Прохита, Незис и Капреи. Всю эту чудесную панораму освещало сияющее солнце, и ласкали дуновения всегда мягкого теплого ветерка.

И неудивительно, что это чарующее зрелище породило в те дни утверждение, что именно здесь ждал со своей лодкой Харон, перевозивший умерших из этого мира в Елисейские поля.

Кумы, богатый, многолюдный город, расположенный частью на крутой обрывистой горе, частью на ее пологом склоне и на равнине у моря, были одним из наиболее посещаемых мест. В сезон купания здесь можно было встретить множество римских патрициев. Кто из них имел на берегу свои виллы, тот охотно проводил здесь часть осени и весны.

Поэтому Кумы располагали всеми удобствами и уютом, которые могли позволить себе в то время богачи и знать в самом. Риме. В Кумах были и портики, и базилики, и форумы, и цирки, и грандиозный амфитеатр (развалины которого сохранились и доныне), а в Акрополи, на горе — великолепный храм, посвященный богу Аполлону, один из наиболее красивых и роскошных в Италии.

Невдалеке от Кум, на красивом холме, с которого открывался вид на побережье и залив, была расположена величественная роскошная вилла Луция Корнелия Суллы.

Все, что тщеславный ум, оригинальный и богатый фантазией, каким был ум Суллы, мог придумать, было сосредоточено на этой вилле. Она простиралась до самого моря, где Сулла приказал сделать специальный бассейн для прирученных рыб, за которым тщательно ухаживали.

Самый дом мог бы считаться роскошным даже в Риме.

В нем была ванная комната вся из мрамора, с пятидесятью отделениями для горячих, теплых и холодных ванн. На даче были оранжереи с цветами и птицами и рощи, окруженные изгородью. В них водились олени, косули, лисицы и всякого рода дичь.

В это-то очаровательное место, за два месяца до описываемых событий, удалился страшный и всемогущий диктатор Рима, пожелавший вести уединенную жизнь частного человека.

Здесь он проводил дни, обдумывая и составляя свои «Комментарии», которые он посвятил великому и богатейшему Луцию Лицинию Лукуллу, мужественно сражавшемуся в это время с Митридатом. Память о нем дошла до самых отдаленных потомков, хотя Лукулл был прославлен не столько за доблесть и победы, сколько за свои неисчислимые богатства и ту утонченную роскошь, которой он себя окружил.

Ночи в своей вилле Сулла проводил в шумных и непристойных оргиях, солнце заставало его еще лежащим на обеденном ложе, пьяным и сонным, среди толпы мимов, шутов и комедиантов — обычных его товарищей по кутежам.

Три дня спустя после событий, описанных в конце предыдущей главы, Сулла приказал устроить ужин в триклинии Аполлона Дельфийского, наиболее обширном и великолепном из четырех триклиниев этого огромного мраморного дворца.

И здесь, среди блеска сверкающих в каждом углу факелов, среди благоухания цветов, среди сладострастных улыбок и дразнящей полуобнаженности танцовщиц, среди веселых звуков флейт, лир и цитр ужин очень скоро превратился в самую разнузданную оргию.

Девять обеденных лож были расположены в этой огромной зале, и двадцать шесть пирующих сидели за столом. Одно место оставалось свободным, — место отсутствующего любимца Суллы — Метробия.

Экс-диктатор в белоснежной застольной одежде, увенчанный розами, занимал место на среднем ложе среднего стола, возле своего лучшего друга — актера Квинта Росция, который был царем этого пира; судя по веселому смеху Суллы, по частым его речам и еще более частым возлияниям, можно было бы заключить, что экс-диктатор вполне искренне развлекается и что никакая забота не отравляет его души.

Но при более внимательном наблюдении за ним, можно было легко заметить, что он за четыре месяца постарел, исхудал и стал еще страшнее. Кровоточивые нарывы, покрывавшие лицо, разрослись; волосы стали уже совсем белыми; выражение уныния, слабости и страдания, замечавшееся во всей его внешности, было результатом постоянной бессонницы, на которую он был обречен страшным, мучившим его недугом.

Несмотря на все это, в его проницательных голубовато-серых глазах все еще сверкали сила и энергия. Усилиями воли он хотел скрыть от других свои нестерпимые муки. И он добивался того, что иногда, особенно во время оргии, казалось, и сам забывал о своей болезни.

— Ну, расскажи, расскажи. Понциан, — сказал Сулла, обращаясь к одному патрицию из Кум, — расскажи, что сказал Граний.

— Но я не слышал его слов, — ответил патриций, внезапно побледнев и путаясь в ответе.

— У меня тонкий слух, ты знаешь, Понциан, — сказал Сулла спокойно, но грозно нахмурив брови, — и я слышал, что ты сказал Элию Луперку.

— Да нет, — возразил в смущении Понциан, — поверь мне.., счастливый и всемогущий диктатор.

— Ты произнес следующие слова: «Граний, теперешний эдил в Кумах, когда с него требовали уплаты штрафа, наложенного на него Суллой, отказался, говоря…» И здесь ты поднял глаза на меня и, заметив, что я слышал твою речь, прервал ее. Теперь я предлагаю тебе сказать мне точно, одно за другим слова Грания, как он их произнес.

— Но позволь мне, о Сулла, величайший среди римлян…

— Мне не нужны твои похвалы! — воскликнул Сулла, поднявшись на ложе и сильно стукнув кулаком по столу. — Подлый льстец! Похвалы себе я сам начертал своими подвигами и триумфами в консульских записях, и мне не нужно, чтобы ты их повторял, болтливая сорока! Слова Грания — вот, что я хочу знать, и ты их должен мне передать, или, клянусь арфой божественного Аполлона, моего покровителя, клянусь Луцием Корнелием Суллой, что ты своим трупом унавозишь мои огороды.

Призывая имя Аполлона, которого Сулла уже много лет назад избрал своим особым покровителем, он коснулся правой рукой золотой статуэтки этого бога, вывезенной им из Дельфийского храма Он почти всегда носил эту статуэтку на шее — на золотой цепочке драгоценной работы При этой клятве все присутствующие, близко знакомые с Суллой, побледнели, растерянно поглядывая друг на друга: прекратились музыка и танцы, и гробовое молчание сменило царившие до того шум и говор.

Несчастный Понциан, заикаясь от страха, сейчас же сказал:

— Граний сказал: «Теперь я не уплачу: Сулла скоро умрет, и я буду освобожден от уплаты».

— А!.. — сказал Сулла, возбужденное и красное лицо которого стало сразу бледным от гнева. — А!.. Граний с нетерпением ожидает моей смерти?.. Браво, Граний!.. Он рассчитал, он рассчитал… — Сулла дрожал, скрывая гнев, сверкавший в его глазах… — Он предусмотрителен!. Он все предвидит!..

И Сулла прервал себя на миг, а затем, щелкнув пальцами, позвал:

— Хризогон!

И прибавил страшным голосом:

— Посмотрим, не промахнется ли он в своих расчетах. Хризогон, его отпущенник и наперсник, подошел к экс-диктатору, и тот тихим голосом отдал ему приказание. Хризогон ответил наклонением головы, а затем направился к двери. Сулла крикнул ему вслед:

— Завтра!

Затем, с веселым лицом повернувшись к гостям, воскликнул, подняв чашу, наполненную фалернским вином:

— Ну!.. Что с вами? Что это вы стали такие немые и сонные?.. Клянусь всеми богами Олимпа вы, кажется, думаете, трусливые овцы, что присутствуете на моем поминальном пире?

— Пусть боги избавят тебя от мысли об этом!

— Пусть Юпитер пошлет тебе благополучие, и пусть защитит тебя Аполлон!

— Долгие лета могущественному Сулле! — закричали хором многие из гостей, поднимая чаши с пенящимся фалернским — Выпьем все за здоровье и славу Луция Корнелия Суллы Счастливого) — воскликнул своим ясным я звучным голосом Квинт Росций, поднимая чашу Все присоединились к этому возгласу, все выпили, а Сулла, ставший снова с виду веселым, обнимая, целуя и благодаря Росция, закричал цитристам и мимам — Эй, пачкуны, что вы там делаете?… Вы годитесь только на то, чтобы пить мое фалернское… Проклятые негодяи, пусть вас сейчас охватит вечный сон смерти!

Сулла еще не кончил своей площадной ругани, — он почти всегда был вульгарен и груб в своих речах, — а музыканты уже заиграли и вместе с мимами и танцовщицами пустились в пляску, полную комических движений и сладострасшых жестов.

По окончании пляски на средний стол, за которым возлежали Сулл и Росций, был подан орел в оперении, точно живой. В клюве он держал лавровый венок, перевязанный пурпуровой лентой, и на ней золотыми буквами были написаны следующие слова: «Sullae Felic, Eipafrodito», что означало: «Сулле Счастливому, любимцу Венеры». Прозвище «Эпафродит» было одним из наиболее приятных для уха Суллы.

Под рукоплескания гостей Росций вынул венок из клюва орла и подал его Аттилии Юветине, красивой отпущеннице Суллы, сидевшей рядом с ним; она вместе с другими женщинами из Кум, возлежавшими между мужчинами на обеденных ложах, составляла одну из главных приманок этой пирушки.

Аттилия Ювентина положила поверх венка из роз, уже украшавшего голову Суллы, лавровый венок и нежным голосом произнесла:

— Тебе, любимцу богов, тебе, непобедимому императору, эти лавры присудило восхищение всего мира.

Сулла вскрыл ножом живот и шею орла, и оттуда выпало большое количество яиц, которые были розданы пирующим. Каждый нашел внутри яйца зажаренного бекаса, приправленного желтым поперченным соусом Немного спустя был подан огромный пирог, наружная корка которого из теста и меда удивительно точно изображала круглую колоннаду храма; из пирога, едва он был надрезан, вылетела стайка воробьев, по числу пирующих. У каждого воробья на шее была ленточка, а к ней прикреплен подарок с именем того гостя, которому он предназначался.

Аплодисменты и смех встретили этот новый сюрприз, приготовленный искуснейшим поваром Суллы; погоня за птицами, тщетно пытавшимися улететь из запертой наглухо залы, шум, крики и гам продолжались долго. Шум прекратил Сулла Оторвавшись на мгновение от ласк Ювентины, н закричал:

— Эй! Сегодня вечером я в веселом настроении и хочу угостить себя и ваг зрелищем, которое не часто можно видеть на пирушках… Слушайте.., мои любимые друзья… Хотите в этой зале увидеть бой гладиаторов?

— Да, да! — закричали пятьдесят голосов, так как к этому зрелищу имели огромное пристрастие не только гости, но также цитристы и танцовщицы. Последние в восторге гоже ответили «да», не подумав, что вопрос к ним не был обращен.

— Да, да, гладиаторов!., гладиаторов!.. Да здравствует Сулла!.. Щедрейший Сулла!

Вскоре в зале появились десять гладиаторов. Пять из них были в одежде фракийцев, а другие пять — в одежде самнитов.

— А Спартак? — спросил Сулла Хризогона.

— Его не нашли в школе, вероятно, он у своей сестры. В этот момент в триклиний вошел запыхавшийся Спартак. Тяжело дыша, он приложил руку ко рту и приветствовал Суллу и его гостей.

— Я хочу оценить, Спартак, — сказал Сулла рудиарию, — твое искусство в обучении фехтованию. Сейчас мы увидим, чему научились и что знают твои ученики.

— Только два месяца, как они упражняются в фехтовании. Они еще немногое могли вынести из моего обучения.

— Увидим, увидим! — сказал Сулла. Затем обращаясь к гостям, он добавил:

— Я не ввожу новинки в наши обычаи, устраивая для вас бой гладиаторов во время пирушки, я только возобновляю обычай, бывший в силе два века тому назад у жителей Кампаньи, ваших предков, о сыны Кум, первых обитателей этой провинции.

Это утонченное варварство, эта обдуманная жестокость, эта безумная жажда крови, обнаруженная столь откровенно и с такой зверски спокойной душой, заставили клокотать от гнева сердце Спартака; он был страшно потрясен тем, что не желание большинства, а каприз одного только человека осудил десять несчастных юношей, рожденных свободными гражданами в свободных странах, драться, не питая друг к другу никакой вражды, и позорно погибнуть задолго до срока, определенного им природой.

Кроме этих общих причин негодования, одно частное обстоятельство усиливало в эту минуту гнев рудиария, — именно то, что на его глазах подвергался смертельной опасности Арторикс, молодой, необыкновенно красивый галл, которого он очень любил.

Устанавливая бойцов, Спартак очень тихо спросил Арторикса:

— А почему пришел ты?

— Уже давно, — вполголоса ответил Арторикс, — мы бросили между собой кости на право идти последним навстречу смерти, и я оказался в числе проигравших. Сама судьба хочет, чтобы я был среди первых десяти гладиаторов Суллы, которые должны сражаться друг с другом.

Рудиарий ничего на это не возразил, но немного спустя обратился к Сулле:

— Позволь мне, о великодушный Сулла, послать в школу за другим гладиатором, чтобы поставить его на место этого, — и он показал на Арторикса, — который…

— А почему этот не может сражаться? — спросил экс-диктатор.

— Потому что он значительно сильнее остальных, и сторона фракийцев, на которой он должен сражаться, была бы неизмеримо сильнее другой….

— Поэтому-то ты хочешь заставить нас еще ждать?.. Пусть сражается и этот храбрец: мы не хотим больше ждать, и тем хуже для самнитов!

И среди нетерпения, охватившего всех присутствующих. Сулла сам подал сигнал к битве, Сражение длилось недолго: спустя двадцать минут один фракиец и два самнита были убиты, а два других несчастных самнита лежали на полу тяжело раненые, умоляя Суллу о жизни, которая и была им дарована Что касается единственного, оставшегося на ногах, самнита, — то он отчаянно защищался против нападения четырех фракийцев, но покрытый ранами, он скоро поскользнулся в крови, растекшейся по мозаичному полу Арторикс — его друг — с глазами полными слез, пронзил самнита мечом, чтобы избавить его от мучительной агонии.

Триклиний задрожал от дружных аплодисментов.

Их прервал Сулла, воскликнув пьяным голосом:

— Hv-ка, Спартак, ты — самый сильный, подними щит одного из этих павших в бою, возьми меч мертвого фракийца и докажи свою силу, сражаясь один против четырех, оставшихся в живых!

Предложение Суллы было встречено шумным одобрением. Бедный же рудиарий был ошеломлен словно его хватили дубиной по шлему.

Он подумал, что ослышался или потерял рассудок и остановился с неподвижными глазами, устремленными на Суллу, с бледным лицом.

Он заметил необыкновенное волнение Спартака и вполголоса прошептал ему:

— Смелее!..

Рудиарий вздрогнул при этом слове, дважды обвел глазами вокруг себя, затем повернулся в сторону Суллы и сказал:

— Но.., великий и счастливый диктатор.., я позволю себе обратить твое внимание на то, что я уже не гладиатор: я — рудиарий и свободен, а у тебя исполняю только обязанности ланисты твоих гладиаторов.

— Ха, ха!., ха!.. — разразился пьяным и язвительным смехом Сулла. — И ты гот самый храбрейший Спартак? Ты боишься смерти, боишься!.. Презренное отродье гладиаторов!.. Но клянусь палицей Геркулеса-победителя, ты будешь сражаться, — добавил Сулла после короткой паузы и, ударив кулаком по столу, повелительным тоном продолжал:

— Кто тебе подарил жизнь и свободу, трусливый варвар?… Разве не Сулла?.. И Сулла тебе приказывает сражаться… И ты будешь сражаться!.. Клянусь всеми богами Олимпа.., ты будешь сражаться!

Спартак несколько раз чувствовал, что его подмывает схватить меч одного из убитых и броситься с быстротой молнии, с яростью тигра на Суллу и изрубить его в куски. И каждый раз с трудом, каким-то чудом он сдерживал себя.

Наконец, он машинально, почти не понимая, что делает, испустил вздох, похожий на звериный рев, поднял щит, схватил меч и дрожащим от гнева голосом громко проговорил:

— Я не трус и не варвар, и я буду сражаться, чтобы доставить тебе удовольствие, о Луций Сулла, но клянусь тебе всеми твоими богами, что если, к несчастью, мне придется ранить Арторикса…

Пронзительный женский крик внезапно прервал безумную речь гладиатора. Внимание всех присутствующих обратилось к тому месту, откуда этот крик раздался.

В глубине залы, в стене позади обеденных лож, к которой Сулла и многие гости сидели спиной, на пороге двери, белая как мел, прямо и неподвижно стояла Валерия.

Спартак был у нее, когда раб явился за ним от имени Суллы. Этот вызов и в такой час удивил рудиария и сильно испугал Валерию. Она решила, что Спартаку угрожает опасность более серьезная, чем та, которой он подвергался. И Валерия, побуждаемая любовью к фракийцу, откинув в сторону все доводы приличия, все правила осторожности и предусмотрительности, пошла в триклиний, где в этот вечер шел кутеж.

Стоя в дверях за портьерой, матрона присутствовала при диком сражении гладиаторов и при всей последующей сцене, разыгравшейся между Спартаком и Суллой.

Когда она увидела, что Сулла стал принуждать Спартака сразиться с Арториксом, которого, как ей было известно, Спартак сильно любил, когда она услышала начало его возбужденной речи, которая не могла окончиться иначе, как угрозой и проклятиями по адресу Суллы, ей стало ясно, что без ее немедленного вмешательства Спартак неминуемо погибнет.

И испустив крик, исходивший из самого сердца, она привлекла к себе внимание всех гостей и Суллы.

— Валерия!.. — воскликнул тот в изумлении, пытаясь подняться с ложа, к которому, казалось, пригвоздили его тело пары яств и фалернского вина, — Валерия!.. Ты!!. Здесь.., в этот час?..

Все встали или пытались встать, так как не могли сохранить равновесие, и более или менее почтительно, но молча приветствовали матрону.

Ювентина, отпущенница, сперва покраснев, как пурпуровая ткань, а затем страшно побледнев, как-то потихоньку, незаметно соскользнув с ложа, через несколько мгновений оказалась под столом, совершенно укрытая скатертью.

— Привет всем, и пусть боги покровительствуют Сулле и его друзьям, — сказала Валерия спустя минуту, в течение которой она обвела быстрым взглядом огромную залу и постаралась успокоиться. Тем временем она обменялась взглядом взаимного понимания со Спартаком. Рудиарий, не начиная боя, стоял, устремив на нее взор; ее появление в этот момент казалось ему чем-то небесным, сверхъестественным.

Сулла с недоумением остановил свой взгляд на матроне, а она, улыбаясь, обратилась к нему:

— Ты столько раз приглашал меня на пирушку, о Сулла, что сегодня вечером я, не будучи в состоянии заснуть на своей постели и слыша отдаленный шум вашего пира, решила надеть застольное платье, зайти выпить чашу дружбы и уговорить тебя ради твоего здоровья уйти в свои комнаты, не позже часа первой зари. Но придя сюда, я увидела сверкание мечей и лежащие на полу трупы. Что же это наконец? — воскликнула с жаром и с чувством глубокого негодования матрона. — Вам недостаточно бесчисленных жертв в цирках и амфитеатрах, и вы с диким наслаждением воскрешаете запрещенные варварские обычаи, вышедшие из употребления? Веселясь, вы хотите упиваться предсмертными муками, повторять губами, сведенными от вина, судороги губ, сведенных огнем агонии и отчаянием?

Все молчали с опущенными головами, и сам Сулла, который сперва пытался связать несколько слов, кончил тем, что замолчал, подобно обвиняемому, уличенному своим обвинителем.

Только гладиаторы, и в особенности Спартак и Арторикс, ласкали Валерию взглядами, полными любви и благодарности.

— Ну-ка, вы, — сказала после минутного молчания жена Суллы, обращаясь к рабам, — уберите немедленно отсюда эти трупы, похороните их; вымойте пол, обрызгайте его маслами и благовониями, да налейте в мурринскую чашу Суллы фалернского и передайте ее в круговую гостям ч знак дружбы.

Рабы спешно повиновались Валерии, а гладиаторы удалились.

И среди гробового молчания чаша дружбы, в которую лишь очень немногие из гостей кидали лепестки роз, обошла пирующих; затем молча и пошатываясь, все постепенно вышли из триклиния; одни разошлись по комнатам, назначенным в этом огромном дворце для гостей, другие отправились в соседние Кумы.

Сулла успел вновь свалиться на ложе и молча лежал, как будто погруженный в глубокое размышление, хотя в действительности он находился в пьяном отупении. Валерия, встряхнув его, сказала:

— Уже час первых петухов; решишься ли ты, наконец, удалиться в спальню?

При этих словах Сулла медленно, с усилием поднял лицо и забормотал, с трудом выталкивая слова, клокотавшие в его горле:

— Ты.., произвела разгром.., в триклинии.., и лишила меня моих.., развлечений. О, клянусь Юпитером Статором.., это ни на что не похоже.., умаление всемогущества… Суллы Счастливого… Эпафродита.., диктатора… Клянусь всевышними богами.., я властвую в Риме.., и над всем миром.., и не желаю, чтобы надо мной были хозяева.., не желаю…

Валерия смотрела на него с жалостью, смешанной с презрением. Сулла продолжал:

— Метробий… Где ты, мой дорогой Метробий? Приди ко мне на помощь.., я хочу выгнать вон.., хочу отказаться от этой.., и пусть она заберет с собой ребенка, которым она беременна.., которого я не хочу признавать своим…

Искра гнева сверкнула в черных глазах Валерии. Она сделала угрожающий жест, но затем с выражением тошноты и отвращения закричала:

— Эй, Хризогон, позови рабов и вели перенести в спальню твоего господина, он пьян, и объелся, как грязный могильщик!

Сулла, уложенный в постель, проспал весь остаток ночи и большую часть следующего дня. Валерия не сомкнула глаз.

Сулла проснулся около полудня. В эти дни он страдал от кожной болезни сильнее, чем обычно. Она вызвала у него нестерпимый зуд. Едва поднявшись с постели, он накинул поверх рубашки широкую тогу и в сопровождении рабов, специально приставленных заботиться о его особе, опираясь на своего любимца Хризогона, прошел в баню через обширный атриум, украшенный великолепной колоннадой в дорическом стиле.

Минуя термы и залу ожидания, Сулла вошел в раздевальню — изящный небольшой зал, с мраморными стенами и мозаичным полом. Из этого зала три разные двери вели: одна — в помещение с холодным душем, другая — в залу с бассейном теплой воды и третья — в парильню.

Сулла сел на мраморную скамью, покрытую подушками и пурпуровой тканью, разделся с помощью рабов и вошел в парильню Она была тоже мраморная; в полу имелось несколько отверстий, через которые шел раскаленный воздух, нагревавший ее.

Полукруглый мраморный альков с мраморной скамьей находился справа, а напротив него — небольшой бассейн с горячей водой.

Сулла зашел в альков и, усевшись, стал подымать железные гири разного веса, припасенные для того, чтобы купающийся мог проделывать гимнастические упражнения и тем вызвать пот. Выйдя из алькова, он опустился в бассейн с горячей водой Усевшись на мраморную скамейку, он весь отдался приятному ощущению теплоты, приносившей ему большое облегчение, судя по выражению довольства, появившемуся на его лице.

— Ax!.. Я испытываю чувство блаженства, которого я уже давно не знал… Скорее, скорее, Диодор, — сказал он, обращаясь к одному из рабов, исполнявшему обязанности умастителя, — скорее возьми скребницу и потри мне воспаленные места.

Затем Сулла обратился к Хризогону с вопросом:

— Переплел ли ты в пурпурный пергамент двадцать второй том моих «Комментариев», который я кончил диктовать третьего дня, а вчера передал тебе?

— Да, мой добрый господин, и не только твой экземпляр, но еще десять копий, сделанных рабами-переписчиками.

— Молодец, мой Хризогон… Ты, значит, позаботился о том, чтобы сделали десять копий? — спросил с явным выражением удовольствия Сулла.

— Да, конечно, и не только с последнего тома, но и со всех предыдущих, для того, чтобы один экземпляр положить в библиотеке этой виллы, другой в библиотеке твоего дома в Риме, третий — в моей библиотеке, а остальные экземпляры каждого тома я подарил Лукуллу и Гортензию. Распределяя столько экземпляров по разным местам, я намеревался этим сохранить твое произведение от пожара или утери.

— Посмотри скорее, что там. Мне кажется, что я слышу какой-то шум в раздевальной, — сказал Хризогону Сулла.

Отпущенник тотчас же вышел из ванной комнаты.

Сулла, лицо которого, быть может вследствие кутежа прошлой ночи, казалось более постаревшим и мертвенным, чем в предыдущие дни, вдруг застонал от жестоких болей; он жаловался на необычную тяжесть в груди. Поэтому Диодор, закончив растирание, пошел звать Сирмиона из Родоса — отпущенника и врача Суллы, жившего вместе с Суллой и повсюду сопровождавшего его.

Сулла же, под влиянием охватившей его дремоты, опустил голову на край бассейна и, казалось, заснул.

Через несколько мгновений вернулся Хризогон, и Сулла, вздрогнув, поднял голову.

— Что с тобой? — спросил его отпущенник, с тревогой подбежав к бассейну.

— Ничего.., какая-то дремота… Знаешь, я видел сон.

— Что же тебе приснилось?

— Я видел мою любимую жену Цецилию Метеллу, умершую в прошлом году, и она звала меня к себе.

— Не обращай внимания на эти суеверия…

— Суеверие? Зачем так думать о снах, Хризогон? Я всегда относился с очень большим доверием к снам и поступал всегда так, кик мне через них приказывали боги. И мне не приходилось раскаиваться.

— Если ты говоришь о походах, то победами ты обязан своему уму и своей доблести, а не внушениям снов.

— Больше, чем мой ум и моя храбрость, Хризогон, мне всегда помогала благосклонная ко мне судьба, поэтому именно ей я только и доверялся. Поверь мне, — наиболее успешными были те мои походы, которые я проводил стремительно и без размышления.

Воспоминания о деяниях, из которых многие были гнусными, но многие были, действительно, великими и славными, казалось, вернули немного спокойствия душе Суллы и несколько прояснили его чело. Поэтому Хризогон счел удобным доложить ему о том, что, согласно его повелению, Граний прибыл из Кум и ждет его приказаний.

При этом имени лицо экс-диктатора внезапно передернулось от гнева; дико сверкнув глазами, он закричал хриплым, яростным голосом:

— Введи его.., сейчас же.., сюда.., ко мне.., этого наглеца, который один во всем мире осмелился издеваться над моими решениями.., а желает моей смерти!

И худыми, костлявыми руками он судорожно сжал края бассейна.

— Но не можешь ли ты подождать, пока выйдешь из ванны?..

— Нет.., нет.., немедленно.., сюда.., передо мной.., я его хочу… Хризогон вышел и тотчас же вернулся с эдилом Гранием. Это был человек сорока лет, богатырского телосложения; на его лице, заурядном и грубом, отражались хитрость и злоба. Но входя в ванную комнату к Сулле, он был очень бледен и плохо скрывал свой страх. Рассыпаясь в поклонах и целуя руки, он обратился к Сулле дрожащим от волнения голосом:

— Да покровительствуют надолго боги великодушному Сулле Счастливому!

— Ты не так говорил третьего дня, подлый негодяй! Ты смеялся над моим приговором, которым ты справедливо был присужден к уплате штрафа в государственную казну, и кричал, что не хочешь платить, так как через день-другой я умру и с тебя сложат штраф.

— Нет, никогда, никогда, не верь этой клевете… — пробормотал испуганный Граний.

— Трус, теперь ты дрожишь? Ты должен был дрожать, когда оскорблял самого могущественного и счастливого из всех людей.. Трус!..

И с этими словами Сулла, пылая гневом, ударил по лицу несчастного, который упал у бассейна, плача и умоляя о прощении.

— Жалости.., прошу тебя о жалости.., умоляю о прощении!.. — кричал бедняк.

— Жалости?!. — кричал Сулла гневно. — Жалости к тебе, оскорбившему меня.., в то время, как я страдаю от ужасных болей?.. Ты должен умереть, трус, здесь и сейчас, перед моими глазами… Я горю желанием упиться твоими последними судорогами, твоим предсмертным хрипением.

Сулла бесновался и корчился, как безумный, и в бешенстве кричал придушенным голосом рабам:

— Эй вы.., лентяи.., чего зеваете… Хватайте его, бейте до смерти, здесь, при мне.., задушите его.., убейте!..

И так как рабы, казалось, не решались, он закричал, из последних сил, но страшным голосом:

— Задушите его или я прикажу всех вас распять, клянусь факелами и змеями Эринний!

Рабы бросились на несчастного, повалили на пол, стали бить его и топтать, а Сулла, продолжая метаться и беситься, подобно дикому зверю, почуявшему кровь, все кричал.

— Вот так! Сильней!.. Бейте!.. Топчите!.. Душите этого негодяя!.. Душите его, душите!.. Ради всех богов ада, душите его!..

Граний, избиваемый четырьмя рабами, которые были сильнее его, пытался защищаться, нанося нападающим сильные удары.

Рабы, сперва пассивно повинуясь, били свою жертву почти без усилий, но когда Граний стал бить их, рассвирепели и стиснули его так, что он не мог уже пошевельнуться; тогда один из них сдавил ему горло обеими руками и, упершись изо всех сил коленями в его грудь, задушил в несколько секунд.

А Сулла, с глазами, почти вылезшими из орбит, с пеной на губах, весь отдавшийся зрелищу избиения, упивался им с жестоким сладострастием дикого зверя, восклицая слабевшим голосом:

— Так.., так!.. Сильнее.., дави.., души!

Но в тот момент, когда Граний испускал дух, Сулла сам, истощенный усилиями, криками и приступом своей бешеной лихорадки, упал навзничь в бассейн и прохрипел голосом таким слабым, какого никогда у него не слыхали:

— На помощь.., умираю!., на помощь!..

Лицо бывшего диктатора помертвело, веки закрылись, стиснутые зубы скрипели, губы судорожно искривились.

В то время как Хризогон и остальные рабы хлопотали возле Суллы, стараясь привести его в чувство, внезапная судорога потрясла его тело, на чего напал приступ сильнейшего кашля, и, немного спустя, извергая огромное количество крови, издавая глухие стоны и не открывая глаз, он умер.

Так закончил жизнь в шестьдесят лет этот человек, столь же великий, сколь и коварный; его огромный талант и величие души были подавлены его жестокостью и сладострастием. Он совершал великие дела, но навлек на свое отечество много несчастий, и прославленный, как великий вождь, он оставил в истории по себе память как о худшем гражданине; поэтому изучая все совершенное им в жизни, трудно решить, чего в нем было больше — мужества и энергии или коварства и притворства.

Потому-то консул Кней Папирий Карбон, из партии Мария, долгое время, сражавшийся против Суллы, обыкновенно, говорил, что когда он боролся против льва и лисицы, живших в душе Суллы, лисица доставляла ему больше затруднений.

Едва Сулла умер, как в ванную комнату вошел раб Диодор с врачом Сирмионом и еще в дверях закричал:

— Прибыл гонец из Рима.., с очень важным письмом от… Но тут слова замерли в горле раба: он увидел смятенье присутствовавших, пораженных смертью Суллы.

Сирмион бросился в комнату, велел сейчас же вынуть тело умершего из ванны и положить на ложе из подушек, приготовленное тут же на полу; затем стал исследовать его, послушал пульс, выслушал сердце и, грустно качая головой, сказал:

— Кончено… Он умер!

Раб Эвтибиды, привезший ее письмо, вошел вслед за Диодором в ванную; он долго стоял в углу, пораженный и испуганный случившимся; затем, приблизившись к Хризогону, который показался ему самой важной особой, передал ему письмо, говоря:

— Прекрасная Эвтибида, моя госпожа, поручила мне передать письмо в руки Суллы, но так как боги пожелали наказать меня, заставив явиться сюда для того, чтобы увидеть мертвым величайшего из всех людей, я передам тебе это письмо, адресованное ему.

Хризогон, бывший вне себя от горя, машинально взял письмо и, не обратив на него никакого внимания, положил его между туникой и рубашкой, продолжая хлопотать около тела своего господина и благодетеля.

В доме уже распространилась весть о смерти Суллы. Поднялся переполох. Рабы отовсюду сбежались в ванную со стонами и рыданиями. Спустя несколько мгновений подоспел, тяжело дыша, комедиант Метробий. Он только что прибыл, из Рима после бешеной скачки.

Он вошел в ванную в растерзанной одежде, смертельно бледный, обливаясь слезами.

— Но нет… это не может быть!.. — кричал он. — Нет, нет.., это не правда!..

Увидев окоченевший труп Суллы, Метробий разразился еще более горестными рыданиями и, опустившись на пол близ бездыханного тела, стал покрывать поцелуями лицо Суллы, восклицая:

— Без меня ты умер, несравненный друг.., любимейший друг.., я не мог выслушать твои последние слова.., не мог принять последний твой поцелуй, о Сулла мой любимый, о мой дорогой Сулла!

Глава 8

Последствия смерти Суллы

Слух о смерти Суллы распространился по Италии с быстротой молнии и вызвал волнение повсюду, особенно в Риме.

Общее изумление сменили толки, расспросы и рассуждения; всем хотелось знать, почему, как и когда произошла эта неожиданная смерть.

Партия олигархов, патриции и богачи оплакивали смерть великого человека, как народное бедствие, как незаменимую утрату: они испускали громкие вопли и требовали, чтобы герою были оказаны императорские почести при похоронах, чтобы ему были воздвигнуты статуи и храмы, как спасителю республики и полубогу.

Им вторили десять тысяч рабов, получивших от Суллы свободу; он роздал им часть имущества тех, кто стали жертвами проскрипций.

Эти десять тысяч человек были всем обязаны Сулле и привязаны к нему не только из благодарности, но и из боязни, что с его смертью у них отнимут все, чем он их так щедро одарил.

В Италии было еще сто двадцать тысяч легионеров, сражавшихся на стороне Суллы в войнах против Митридата и в гражданской войне против Мария. Жили эти легионеры главным образом в городах, их прежних жителей Сулла, борясь с Марием, или выгонял или истреблял. Диктатор наделял своих легионеров имуществом побежденных, и эти сто двадцать тысяч обожали его. Поэтому они тоже были готовы отстаивать все, сделанное Суллой.

Сожалениям этой сильной партии противостояло ликование сотен тысяч высланных, сотен тысяч жертв ярости Суллы, всех многочисленных и сильных остатков партии Мария. Все враги Суллы открыто проклинали убийцу своих родных и друзей, проклинали того, кто лишил их состояния и жизни, желали перемен, волновались, надеялись и призывали к мщению.

К ним присоединялись плебеи, у которых Сулла отнял очень многие права и узурпировал много важных привилегий; естественно, что они желали возвращения отнятого.

Ввиду всего этого известие о смерти экс-диктатора вызвало в Риме брожение, волнение, толки и оживленное движение, равного которому не было уже много лет.

На Форуме, в базиликах, под портиками, в храмах, на улицах, в лавках, на рынках, — всюду толпились люди всякого возраста и положения, все узнавали и передавали новости, громко оплакивали несчастье, но еще громче благословляли богов, пославших смерть тирану и избавивших наконец республику от рабского состояния; затевались ссоры, раздавались взаимные угрозы, вспыхивали искры затаенных обид и скрытой ненависти.

Это волнение становилось все более сильным. Консулы, принадлежавшие к разным враждующим партиям, до того времени вели между собой скрытую борьбу. Теперь страсти разгорелись, противники построились в ряды, и обе парши имели вождей, равных по значению и авторитету; гражданская война была совсем близка, несомненна и неизбежна.

Многие сенаторы, граждане и отпущенники отрастили себе бороды в знак траура, оделись в темные тоги и ходили по городу с унылым видом; многие женщины, тоже в трауре, бегали с распущенными волосами из храма в храм, призывая покровительство богов, как будто Рим со смертью Суллы подвергся величайшей опасности.

Их осыпали упреками, насмешками и издевательствами враги Суллы, которые весело прохаживались по Форуму и по улицам, радуясь его смерти.

В центральных частях города, где вывешивались законы, можно было прочесть спустя три дня после смерти Суллы на особых табличках следующую эпиграмму:

Хозяином Рима диктатор счастливый

Сулла себя называл горделиво;

Но за такое дурное желанье

Боги послали ему наказанье:

Безумца, который надежду питал

Рим пред собою склонить в унижении,

Для мук, каких никто не знавал,

Отдали боги вшам на съедение.

В других местах появились надписи: «Долой законы о расходах на пиршества! Требуем неприкосновенности трибунов!» Это были законы, в которых особенно проявился ненавистный деспотизм Суллы. Кое-где можно было прочесть: «Слава Каю Марию!».

Эти факты и дерзкие выходки неоспоримо свидетельствовали о том, что настроение умов изменилось; Марк Эмилий Лепид, который еще при жизни Суллы не скрывал своей неприязни к нему, теперь стал действовать решительно, будучи уверенным, что за него партия Мария и народ.

Напротив, Лутаций Катул, другой консул, давал понять, что он будет твердо стоять на стороне Сената и закона.

В эту смуту, конечно, впутался и Катилина. Хотя он всегда поддерживал хорошие отношения с Суллой, но его чаяния, долги и страсти заставляли его искать нового, так как он из этого нового мог извлечь много выгод, ничего не теряя. Поэтому он и его друзья суетились и вели агитацию, раздувая костер среди недовольных, и без того пылавших ненавистью к олигархии.

Только Кней Помпей и Марк Красе использовали свою огромную популярность и авторитет для того, чтобы всеми средствами внести успокоение в умы, внушить уважение к законам и вызвать жалость к отечеству и республике, которым новая гражданская война причинила бы вред.

Сенат собрался в курии Гостилия для обсуждения вопроса, как почтить умершего триумфатора, победителя Митридата.

Галерея курии и прилегавшие к ней помещения были переполнены народом. На сенаторских скамьях замечалось, необычайное волнение и оживленное беспрерывное движение.

Председателем собрания был Публий Сервилий Ватия Изаурик, бывший консул и человек, выдающийся по своей доблести и мудрости; он, открыв заседание, предоставил слово Квинту Лутацию Катулу. Последний, напомнив в скромной и благожелательной речи, ничем не оскорбляя противников Суллы, о славных деяниях, совершенных умершим, — о Югурте, взятом в плен в Африке, об Архелае, разбитом при Херонее, о Митридате, побежденном и прогнанном в глубь Азии, о взятии Афин, и о ликвидации гибельного пожара гражданской войны, — отметил мужество и храбрость Суллы и обратился с просьбой, чтобы такому человеку были оказаны погребальные почести, достойные его и римского народа, полководцем и вождем которого он был.

В заключение он предложил, чтобы останки Суллы с торжественной пышностью были перевезены из Кум в Рим и похоронены на Марсовом Поле.

Краткая речь Катула вызвала шумное одобрение почти на всех скамьях, занятых сенаторами, и сильный ропот осуждения на галерее. Когда шум утих, Лепид и произнес следующее:

— Я сожалею, горько сожалею, о, отцы-сенаторы, о том, что должен сегодня разойтись в мнениях с моим знаменитым коллегой Катулом, в котором я первый признаю и ценю доблесть и благородство души; но мне кажется, что лишь под влиянием благородного своего сердца, а не в интересах государства и не ради чести нашего отечества он внес предложение не только неуместное, но вредное и несправедливое. Он привел все доводы в пользу умершего Луция Корнелия Суллы, которые могут побудить это высокое собрание оказать телу покойного императорские почести и устроить царские похороны на Марсовом поле. Но он позабыл или, лучше сказать, ему нужно было забыть о тех бедствиях, которые Сулла причинил нашему отечеству, об убийствах, которыми он его омрачил, и, — скажем открыто, без боязливого притворства и без стеснения, — о пороках, которыми он запятнал свое имя.

На этот раз сильный ропот поднялся среди сенаторов, и очень громкие рукоплескания раздались на галерее.

Ватия Изаурик дал знак трубачам, и они звуком труб призвали народ к тишине.

— Да, будем откровенны, — продолжал свою речь Эмилий Лепид, — имя Суллы звучит зловеще для Рима. Благодаря преступлениям и порокам, запятнавшим его, при произнесении этого имени, живо вспоминаются только попранные законы отечества, затоптанное в грязь достоинство консулов, разрушенный авторитет трибунов, деспотизм, введенный в принцип управления, беззаконные убийства тысяч и тысяч невинных граждан, позорные проскрипции, грабежи, изнасилования, хищения и прочие деяния, совершенные его именем во вред отечеству и для уничтожения республики. И вот такому человеку, имя которого всякому честному гражданину напоминает только о несчастьях, такому человеку, который все свои капризы и все свои страсти возводил в закон, мы хотим сегодня воздать торжественные почести и устроить царские похороны и общенародный траур.

Как же это?.. Мы похороним Луция Суллу, разрушителя республики, на Марсовом Поле, где высится всеми почитаемая могила Публия Валерия Публиколы, бывшего одним из основателей этой республики! Допустим ли мы, чтобы именно там, где по специальным постановлениям Сената были погребены смертное останки наиболее знаменитых и доблестных граждан прошлого времени, лежал труп того, кто наиболее благородных и выдающихся граждан нашего времени отправил в ссылку и убил? Предоставим ли мы пороку то, что наши отцы в прошлом установили как награду за добродетель? И почему, почему мы совершим, это дело, столь низкое, столь противное нашему достоинству, нашей совести?

Может быть, из страха перед двадцатью семью легионами, сражавшимися за него, и расквартированными в наиболее красивых местностях Италии, где он больше всего свирепствовал и где сильнее всего проявлялась его жестокость? Или же мы поступим так из боязни перед десятью тысячами самых подлых рабов, которых он по своему произволу, деспотическому капризу, наперекор нашим обычаям и законам, сделал свободными и возвел в самое почетное и уважаемое звание римского гражданина?

Я допускаю, что под влиянием упадка духа и под действием страха, который внушало повсюду роковое всемогущество Суллы, никто не осмеливался призвать народ и Сенат к охране законов нашей родины; но ради всех богов, покровителей Рима, я вас спрашиваю, отцы-сенаторы, что теперь принуждает вас признавать справедливым того, кто был не праведным, чествовать как человека великой души, того, кто был порочным и вредным гражданином, и декретировать воздание почестей, оказываемых только великим и добродетельным мужам, самому худшему, гнусному из сыновей Рима?

О, дайте мне, дайте возможность, отцы-сенаторы, не отчаяться совершенно в судьбах нашего отечества, позвольте мне питать надежду, что мужество, добродетель, чувство собственного достоинства и совесть присущи еще этому высокому собранию; докажите, что не низкий страх, но глубокое чувство собственного величия преобладает в римских сенаторах.

Отклоните, как факел новых гражданских смут, как недостойный и бесчестный декрет, внесенное предложение о погребении тела Луция Корнелия Суллы на Марсовом Поле, с почестями, подобающими великому гражданину и знаменитому императору.

Шумными рукоплесканиями приняты были мужественные, полные глубокого чувства слова Марка Эмилия Лепида. Рукоплескал не только народ, собравшийся на галерее, но также и многие сенаторы.

Когда шум затих, поднялся Кней Помпей Великий, один из наиболее молодых, наиболее любимых, и во всяком случае наиболее популярных сенаторов в Риме; он в своей речи, если не гладкой и изящной — так как не был красноречив, — то в прочувствованной, идущей прямо из сердца, воздал посмертную хвалу Луцию Сулле. Он не превозносил его блестящих подвигов и благородных дел и не защищал его достойных порицания действий и позорных фактов, но он эти позорные деяния приписывал не Сулле, а ненормальным условиям пришедшей в расстройство республики, властной необходимости, диктуемой страшным временем, когда Сулла стоял во главе всего государства.

Большое впечатление произвела на всех, и в особенности на сенаторов, откровенная, простая и задушевная речь Помпея. После него Лентул Сура и Квинт Курион безуспешно пытались настроить собрание против предложения консула Квинта Лутация Катула.

Это предложение было проголосовано вставанием; в пользу его высказались четыре пятых присутствующих сенаторов.

Произведенное по требованию некоторых сенаторов тайное голосование дало следующие результаты: триста двадцать семь голосов за предложение Катула и девяносто три против.

Таким образом победа оказалась на стороне партии Суллы, и собрание было закрыто при сильнейшем возбуждении, которое, распространяясь из курии Гостилия в комиции, было причиной бурных манифестаций различного характера; одни встречали аплодисментами Лутация Катула, Ватия Изаурика, Кнея Помпея, Марка Красса. — это были сторонники Суллы; другие еще более шумно и торжественно — встречали Марка Эмилия Лепида, Сергия Катилину и Лентула Суру, которые, как всем стало известно, вели упорную борьбу против предложения Катула.

В тот момент, когда Помпей и Лепид вышли из курии, горячо обсуждая происходившую на собрании дискуссию, среди столпившегося народа едва не произошло столкновение, которое кончилось бы несомненно кровопролитием, если бы Помпей и Лепид, проходя через толпу под руку, не призывали бы оба громкими голосами каждый своих сторонников к спокойствию, к порядку, к тишине, предлагая всем разойтись по домам.

Однако, эти увещания все же не помешали тому, чтобы в харчевнях, в тавернах, на наиболее людных углах и перекрестках города, на Форуме, в базиликах и под портиками происходили ожесточенные ссоры и кровопролитные драки, так что этой ночью пришлось оплакивать многих убитых и еще больше — раненых. Наиболее ярые приверженцы народной партии совершали даже попытки поджечь дома самых видных сторонников Суллы.

В то время как в Риме происходили эти события, другие, не менее важные для течения нашего рассказа, произошли в Кумах.

Спустя несколько часов после внезапной кончины диктатора, на виллу прибыл со стороны Капуи человек, по одежде и виду казавшийся гладиатором и спросил, может ли он видеть Спартака.

Это был человек лет сорока, колоссального роста, геркулесовского сложения. С первого взгляда можно было догадаться, что он должен обладать необыкновенной силой. Лицо у него было смуглое, изрытое оспой, черты лица грубы, вид мрачен и даже безобразен.

В его черных, живых, полных огня и смелости глазах было что-то свирепое, почти звериное. Густая грива волос и взъерошенная борода усиливали это впечатление дикости.

Но несмотря на свирепый вид этот человек с первого взгляда внушал симпатию. Его лицо дышало дикой искренностью, грубой честностью, благородная гордость сквозила в каждом его взгляде, в каждом жесте и движении.

Так как школа гладиаторов в вилле Суллы помещалась довольно далеко от главного здания, то пока один из рабов побежал звать Спартака, этот огромный человек прогуливался взад и вперед по аллее между дворцом Суллы и гладиаторской школой.

Не прошло и четверти часа, как раб вернулся. За ним спешил Спартак. Он с распростертыми объятиями шел навстречу своему гостю. Оба гладиатора расцеловались. Спартак заговорил первый:

— Ну что нового, Эномай?..

— Новости все старые, — ответил гладиатор звучным, глубоким и приятным голосом. — Я говорю, что тот — отчаянный лентяй, кто не бодрствует, кто не действует, кто ничего не делает. Мне кажется, Спартак мой любимый, что пришло время взять в руки мечи и поднять знамя восстания.

— Замолчи, Эномай! Клянусь богами, покровителями германцев, ты хочешь провалить наше предприятие!

— Напротив, я хочу, чтобы оно увенчалось блестящими успехами.

— Да, только не криками, горячий ты человек, но благоразумием и осторожностью добьемся мы успеха.

— Добьемся успеха?.. Но когда же?.. Вот именно это мне и нужно узнать…

— Когда заговор созреет…

— Со временем все образуется! Такие плоды, как наше восстание, знаешь как они созревают?.. Нужны смелость, мужество, дерзость… Идем вперед, начнем немедленно и раз мы уже будем на улице, ты увидишь, — дело пойдет само собой.

— Послушай меня… Будь терпелив! Сколько людей примкнуло к нашему союзу за три месяца в школе Лентула Батиата.

— Сто тридцать.

— Сто тридцать из десяти тысяч… А тебе кажется, что плоды наших трудов созрели!

— Когда начнется восстание гладиаторов, то произойдет то, что бывает с вишнями: одна тянет за собою другую.

— Как они могут примкнуть к ним, раз они не знают, в чем дело, не знают кто мы, к какой цели стремимся, какими средствами располагаем для успешного осуществления нашего плана?.. Тем вероятнее наша победа, чем глубже будет доверие, которое мы внушим нашим товарищам по несчастью.

И спустя мгновение, пока пылкий Эномай молча обдумывал слова Спартака, тот продолжал:

— Что ты, Эномай, самый сильный из десяти тысяч гладиаторов школы Лентула Батиата, сделал до сего дня? Как ты использовал влияние, завоеванное среди них твоей силой и мужеством? Сколько людей ты собрал и привлек в наш боевой союз? Сколько таких, которые знают суть задуманного нами дела? А нет ли и таких, которые не очень доверяют тебе и побаиваются твоего неистового и легкомысленного характера?.. И много ли таких, которые знают меня или по крайней мере Крикса?

— Именно потому, что я не такой образованный, как ты, и не умею говорить красно и убедительно, я и старался изо всех сил, чтобы наш ланиста Батиат пригласил тебя в качестве учителя фехтования в свою школу. Я добился своего: вот этим письмом он предлагает тебе выехать в Капую.

Эномай вынул из-за пояса небольшой лист папируса и отдал его Спартаку.

Спартак схватил дрожащей рукой папирус, сорвал печати и с волнением прочел письмо. Батиат под влиянием — как он писал — слуха об искусстве и доблести Спартака приглашал его, если он пожелает, явиться в Капую для занятий с его учениками и обещал в вознаграждение роскошный стол и значительное жалование.

— Почему же, — заговорил Спартак, спрятав письмо за пазуху, — почему ты, безумец, не отдал мне сразу этого письма, как только пришел, вместо того, чтобы заниматься пустыми разглагольствованиями? Ведь именно этого я ждал, хотя и боялся надеяться. Там, там среди десяти тысяч товарищей по несчастью мое место! — воскликнул с просветлевшим и радостным лицом рудиарий. Там я поговорю с каждым и внушу всем веру, пылающую у меня в груди. Оттуда в определенный день, по условному сигналу выйдет войско в десять тысяч бойцов, десять тысяч рабов, разбивших свои цепи и кидающих кольца этих цепей в лицо угнетателям; десять тысяч рабов, которые из железа своих позорных цепей выкуют лезвия своих непобедимых мечей… О, наконец.., наконец,., я заберусь в гнездо, где отточу зубы змеенышам, которые будут жалить крылья гордых римских орлов!

И рудиарий, вне себя от радости, то уходил от Эномая быстрыми шагами, то возвращался к нему, словно помешанный, произнося бессвязные слова.

Эномай с восторгом наблюдал за ним, и когда Спартак несколько успокоился, сказал:

— Я счастлив твоей радостью, и еще больше будут счастливы сто тридцать наших товарищей по Союзу; они ждут тебя с нетерпением и рассчитывают, что ты свершишь великие дела…

— Они напрасно надеются на многое…

— Будет очень полезно, чтобы ты явился туда, водворить спокойствие среди этих смутьянов…

— Да, так как это самые близкие твои друзья, то они, вероятно, такие же необузданные, как и ты… Да, понимаю!.. И вот поэтому-то будет полезным для нашего дела мое пребывание в Капуе. Я сумею помешать неожиданным и опрометчивым вспышкам, которые могут стать гибельными…

— А я заверяю тебя, Спартак, что буду всегда рядом с тобой, буду терпеливо слушать тебя, и исполнять все, что ты прикажешь.

Оба замолчали.

Эномай смотрел на Спартака с такой нежностью и любовью, на какие только был способен его свирепый взор. Потом вдруг воскликнул:

— А знаешь, Спартак, что с того дня как я тебя впервые увидел более месяца тому назад, ты стал словно нежнее и красивее?.. Извини меня, пожалуй, можно даже сказать, женственнее.., но только это слово к тебе не подходит…

Тут Эномай замолчал, так как Спартак, заметно побледнев, прошептал так тихо, что великан услышал неясный звук, но не разобрал слов:

— Но боги!.. А как же она?..

И несчастный рудиарий, которого любовь к свободе, братская привязанность к угнетенным и надежда на победу заставили на время забыть обо всем, стоял теперь, подавленный тяжестью неожиданного воспоминания.

Молчание длилось долго. Спартак не говорил ни слова, погруженный в мучительные мысли. Эномай грустно глядел на страдания рудиария.

Наконец германец сказал голосом, который он всячески старался сделать мягким и сердечным:

— Итак, ты нас покидаешь, Спартак?..

— О, никогда!., никогда!.. — воскликнул фракиец, дрожа и поднимая на Эномая ясные голубые глаза, которые наполнились слезами. — Я скорее оставлю мою сестру, оставлю скорее…

Он на миг остановился, а затем продолжал:

— Я оставлю все.., все.., но не дело угнетенных, дело рабов, покинутых всеми… Никогда!.. Никогда!..

И после новой короткой паузы, прибавил:

— Не надо мешкать, Эномай, иди за мной. Хотя сегодня день глубочайшего траура для этого дома, мы найдем в кухне Суллы чем подкрепить тебя; но никому ни одного слова о нашем Союзе, ни одной вспышки гнева, ни одного проклятия!..

И с этими словами Спартак повел гладиатора к дворцу.

Двенадцать дней спустя после опубликования сенатского декрета об оказании за счет государства торжественных царских почестей Луцию Корнелию Сулле, похоронное шествие двинулось из виллы диктатора по направлению к Риму.

Со всех концов Италии съехались люди почтить покойного. Когда погребальная колесница двинулась из Кум, ее сопровождали кроме консула Лутация Катула, двухсот сенаторов у такого же числа римских всадников, все патриции из Кум, Капуи, Байев, Геркуланума, Неаполя, Помпей, Путеслы, Летернума и из остальных городов и деревень Кампаньи, представители всех муниципий и городов Италии, двадцать четыре ликтора, консульские знамена, орлы всех легионов, сражавшихся за Суллу, около пятидесяти тысяч легионеров, прибывших при оружии, чтобы отдать последние почести своему непобедимому вождю, и много тысяч отпущенников из Рима, одетых в траурную одежду, многочисленные отряды трубачей, флейтистов и цитристов, тысяч матрон в серых тогах и в самом строгом трауре, бесчисленные толпы народа, которые пришли в Кумы из разных мест Италии.

За колесницей, на которой лежало надушенное бальзамом, мазями и ароматами, завернутое в золотисто-багряный императорский плащ тело диктатора, следовали в темных тогах Фауст и Фауста, дети Суллы от Цецилии Метеллы, Валерия и Гортензий и другие родственники, великое множество отпущенников и слуг; все они стремились показать свою безутешную печаль.

Десять дней продолжалось медленное шествие. В каждом селении, в каждом городе к нему присоединялись новые люди, увеличивая торжественность и пышность процессии.

Около десяти тысяч римлян вышло из города на Аппиеву дорогу навстречу похоронному шествию, сопровождавшему тело Суллы.

Когда кортеж достиг Капуанских ворот, распорядитель похорон стал наводить порядок, чтобы еще увеличить великолепие церемонии. И спустя несколько часов кортеж вступил в город в следующем порядке:

Впереди всех, в сопровождении двенадцати ликторов в черных одеяниях шел десигнатор, то есть распорядитель похорон. За ним — группа музыкантов, игравших на длинных погребальных флейтах, а за ними следовало более пятисот плакальщиц, одетых в траур. Они, заливаясь слезами, вырывали себе волосы и во весь голос прославляли подвиги и добродетели покойного.

И так как десигнатор предупредил плакальщиц, что для этих похорон государственная казна будет сверх меры щедра, то слезы, проливаемые ими по Сулле, были безутешны, плач, казалось, шел от самого сердца, а добродетели экс-диктатора Рима были, по словам плакальщиц, таковы, что все добродетели Камилла и Цинцинната, Фабриция и Фабия Максима, Катона Сципиона, вместе взятые, были ниже, чем добродетели Суллы.

Новая группа музыкантов шла за плакальщицами и наполняла воздух печальными мелодиями, а за музыкантами несли более двух тысяч спешно изготовленных золотых венков и дары от городов и легионов, сражавшихся за Суллу.

Затем следовал виктимарии, который должен был зарезать у костра наиболее любимых животных покойного.

За виктимарием слуги несли изображения предков Луция Корнелия Суллы, трофеи его побед в Греции, Азии и в италийских войнах, боевые награды, им заслуженные: венки, цепи.

Потом новая группа музыкантов, а за нею — Метробий, который был загримирован так, чтобы возможно больше походить на своего умершего друга, одет в его одежду, украшен его знаками отличия; ему была поручена роль актера, который должен был изображать покойного, каким он был в жизни.

Непосредственно позади Метробия, на которого жадно глазела толпа, рассыпавшаяся вдоль дороги, следовали сплошь отделанные золотом и драгоценными камнями носилки. Их несли на плечах, сменяясь по очереди, наиболее молодые и сильные сенаторы. На этих носилках покоилось тело Луция Корнелия Суллы, покрытое богатейшими императорскими регалиями; за носилками шли самые близкие родственники и любимые слуги умершего.

За родственниками, сопровождая тело победителя Митридата, следовали все коллегии жрецов.

Позади жрецов шел Сенат, всадники, наиболее знатные патрицианки и горожанки и бесчисленная толпа граждан, а за ними слуги и рабы покойного. Последние вели его боевого коня, его собак и других животных, которых предстояло принести в жертву во время сожжения трупа.

В конце шествовали легионы, сражавшиеся под начальством Суллы и представлявшие внушительное и хорошо дисциплинированное войско Шествие проследовало в Форум, где в курии, прямо против ростры был поставлен саркофаг Суллы.

Здесь ораторы говорили надгробные речи; эти речи сопровождались плачем и причитаниями всех, кто принадлежал к партии олигархии. Затем в прежнем же порядке кортеж двинулся дальше, по направлению к Марсову Полю.

Там все было уже приготовлено для погребальной церемонии; носилки были опущены рядом с костром, и Валерия, приблизившись к трупу, закрыла ему глаза, как следовало по обычаю и, вложив ему в рот медную монету, которая должна была служить умершему для уплаты Харону за переезд через волны Ахерона, поцеловала в губы и произнесла: «Прощай! И мы все в порядке, природой нам предопределенном, последуем за тобой».

Тогда все музыканты заиграли похоронные мелодии, под звуки которых виктимарии зарезали очень много жертвенных животных. Кровь их, смешанная с молоком, медом и вином, была разбрызгана кругом по земле. Затем ближайшие из этой огромной толпы стали кидать в костер мази, масла, духи и ароматные вещества, бесчисленное количество венков из цветов и лавра, так что ими был засыпан не только весь костер, но и все пространство кругом.

В это же время гладиаторы школы, принадлежавшей Сулле, за исключением Арторикса, которому по просьбе Спартака Валерия приказала остаться в Кумах, начали сражаться около костра и через короткое время все были мертвы, так как в погребальных боях не полагалось дарить жизнь никому из этих несчастных.

Когда эти обряды закончились, Помпей Великий взял факел из рук либитинария, который, по обычаю, должен был поджечь костер, и чтобы воздать больше почестей умершему другу, поднес сам огонь к куче горючего материала, наверху которого покоились останки Суллы.

Оглушительные рукоплескания раздались по всему огромному полю при этом знаке уважения к покойному со стороны молодого триумфатора Африки, в один момент вспыхнуло пламя, быстро разрослось и тысячью извивающихся языков окутало костер среди облаков густого и благоуханного дыма.

Через полчаса от тела того, кто столько лет заставлял дрожать Рим и Италию и своей славой наполнил весь мир, осталось немного костей и пепла, тщательно собранного плакальщицами в бронзовую урну с богатейшими чеканными украшениями из серебра и великолепными золотыми инкрустациями.

Урна была поставлена в храме, выстроенном за несколько лет до этого по приказу Суллы на том месте, где он одержал победу над сторонниками Мария. Храм этот он посвятил Геркулесу Победителю. Из храма урну перенесли впоследствии в роскошную гробницу, построенную на государственный счет на том месте Марсова Поля, где был костер.

Спартак, как ланиста состоявший на службе у Суллы, должен был тоже надеть тунику и плащ темного цвета, участвовать в шествии и присутствовать, едва сдерживая негодование, при резне несчастных своих учеников, которых он посвятил в тайны не только фехтовального искусства, но и Союза угнетенных. Поэтому он с глубоким облегчением вздохнул, когда похороны кончились. Он теперь был свободен и мог идти куда угодно.

Спартак продвигался среди толпы народа, медленно уходившей с похорон. Беспрерывно слышались суждения по поводу события, занимавшего в этот день все умы?

— Как ты думаешь, много еще времени простоит эта урна в храме Геркулеса Победителя?

— Я надеюсь, что ради чести Рима и ради достоинства народа ярость толпы скоро выбросит ее оттуда и разнесет на куски, а пепел будет развеян по ветру.

— Напротив, будем надеяться, что ради блага Рима, таких, как вы, марианское отребье, очень скоро передушат в Туллиануме. И дальше в другом месте:

— Бедный Рим, повторяю тебе, бедные мы! При его жизни, даже когда он был в отсутствии, никто не осмеливался думать о переменах.

— Зато теперь… Да не допустит этого Юпитер… Несчастные законы!..

— Какие законы? Что за законы?.. Послушай-ка, Вентудей, вот этого парнишку. Он называет законами нарушения всех человеческих и божеских прав, совершенные Суллой.

— Законы?.. Кто это говорил о законах?.. Разве мы не знаем, взять себя в руки и принять непринужденный вид. Тогда она позвала обычным своим голосом:

— Мирца!

Девушка появилась в дверях.

— Ты сказала Гортензию, что я одна в своей приемной?

— Я выполнила твое приказание.

— Хорошо, теперь приведи его.

Спустя минуту, знаменитый оратор, с бородой, не бритой уже пятнадцать дней, в темной тунике, в тоге из темной шерсти, серьезный и нахмуренный вошел в приемную сестры.

— Здравствуй, милый Гортензий! — сказала Валерия.

— Здравствуй, сестра, — хмуро ответил тот.

— Садись и не сердись на меня, брат мой, а говори прямо и откровенно.

— Не одно только несчастье должно было свалиться на меня со смертью нашего возлюбленного Суллы, но и другое, неожиданное, незаслуженное. Я должен был узнать, что дочь моей матери, забыв об уважении к себе самой, ко мне, к крови Мессалы, к брачному ложу Суллы, покрыла себя позором, вступив в бесстыдную связь с презренным гладиатором О Валерия, Валерия!. Что ты сделала?

Облокотившись на спинку своего стула и приложив руку ко лбу, он замолчал, печальный и задумчивый.

— Слушай, Гортензий, ты обвиняешь меня в очень тяжелом проступке; прежде чем защищаться, я спрашиваю тебя, откуда исходит эго обвинение?

Гортензий поднял голову и, проведя рукою по лбу, ответил отрывисто:

— Из многих мест… Шесть или семь дней спустя после смерти Суллы Хризогон передал мне это письмо.

С этими словами Гортензий подал Валерии измятый папирус. Она его развернула и прочла следующее:

Луцию Корнелию Сулле императору, диктатору, счастливому, эпафродиту,

Дружеский привет

«Отныне, вместо слов: „берегись собаки!“ ты бы мог написать на наружной стене твоего дома: „берегись змеи!“ вернее: „берегись змей!“, так как не одна, а две змеи свили себе гнездо под твоей крышей:

Валерия и Спартак. Не дай себе увлечься внезапным гневом: подстереги их в час первого крика петухов, и ты увидишь, какое издевательство совершается над именем, над брачным ложем самого страшного и могущественного человека в мире.

Пусть боги избавят тебя впредь от подобных несчастий».

Лицо Валерии покрылось пламенем при первых же словах этого письма, а когда она кончила читать, стало мертвенно бледным.

— Откуда Хризогон получил это письмо? — спросила она глухо, сквозь зубы.

— К сожалению, как он ни старался, он никак не мог вспомнить, от кого оно было. Он помнит только, что раб, доставивший это письмо, прибыл в Кумы через несколько минут после смерти Суллы.

— Не стану же я убеждать тебя, — после минуты молчания спокойным голосом сказала Валерия, — что анонимный донос не такое доказательство, на основании которого ты. Гортензий, брат мой, можешь обвинять меня, Валерию Месалла, вдову Суллы…

— Но дело в том, что Метробий, в безутешном горе по поводу смерти своего друга, считая своим священным долгом отомстить за поруганную честь его, пришел ко мне спустя десять или двенадцать дней после смерти Луция и рассказал о твоей связи с Спартаком. Он привел ко мне рабыню, которая проводила Метробия в комнату, смежную с твоей приемной, и он видел Спартака, входившего к тебе ночью.

— Довольно, довольно! — закричала Валерия, меняясь в лице от мысли, что ее поцелуи, ее слова, тайны ее любви стали известны рабыне и такому презренному существу, как Метробий. — Довольно, Гортензий! И так как ты предъявил мне обвинение, то теперь буду говорить я.

Она встала, подняла гневное лицо к брату, скрестила руки на груди и, гордо сверкая глазами, сказала:

— Да, я люблю Спартака. Люблю его со всем пылом моего сердца! Ну, и что же?

— О великие боги, великие боги! — воскликнул, вставая, совсем растерянный Гортензий и закрыл в отчаянии лицо руками.

— Оставь в покое богов! Они тебя не слышат. Слушай лучше меня, когда я тебе говорю.

— Говори…

— Да, я его люблю и буду любить…

— Валерия! — прервал Гортензий, глядя на нее с негодованием. — Ты меня пугаешь… Ты совсем сумасшедшая женщина…

— Нет, я только женщина, которая решила нарушить ваши деспотические законы, ваши глупые предрассудки, освободиться от цепей, которыми вы, победители мира, связываете ваших женщин по рукам и по ногам! Вот чего я хочу, и уверяю тебя, брат, что это вовсе не свидетельствует о сумасшествии, а, наоборот, может быть доказательством возвращения разума. Меня обвиняет Метробий, этот гнусный паяц, настолько горочный, что возбуждает ревность у всех жен, мужья которых с ним водятся. Мне странно, почему ты. Гортензий, придавая столько веса его обвинениям, не предложишь Сенату выбрать его цензором., Он был бы цензором, достойным римских нравов!.. Метробий, охраняющий целомудренных весталок!.. Волк, ведущий ягнят на пастбище!.. Это именно то, чего еще не достает этому омерзительному Риму, где Сулле, наполнившему город убийствами, воздвигаются статуи и храмы, и где под сенью двенадцати таблиц ему было дозволено проводить на моих глазах все ночи в грязных оргиях. О, законы отечества, как вы справедливы!. Они мне тоже разрешали кое-что: право оставаться спокойной свидетельницей всего этого и даже право проливать слезы, но тайно, на подушки вдовьего ложа, и, наконец, право увидеть себя отвергнутой в любой день по единственной причине, что я не дала наследника своему господину и хозяину!

Лицо Валерии разгорелось от возбуждения. Она замолчала ненадолго, затем повернулась к Гортензию, изумленно смотревшему на нее неподвижными расширенными глазами, и продолжала:

— Конечно, я перед лицом этих законов нарушила свой долг.., я знаю.., я признаю это.., но я не намерена ни защищаться, ни оправдываться: я нарушила долг тем, что не имела мужества уйти со Спартаком из дома Суллы. Но за то, что я полюбила этого человека, я не считаю себя преступной, я горжусь этой любовью. У него благородное и великодушное сердце, ум, достойный великих дел. Если бы он одержал победу во Фракии над римскими легионами, он вызывал бы больше восхищения чем Сулла и Марий, и его боялись бы больше, чем Ганнибала и Митридата!.. Но он был побежден, и вы обратили его в гладиатора. И потому, что вы делаете из него гладиатора, потому что даете ему это название, вы верите, что изменили его душу. Вы думаете, что достаточно вашего декрета, чтобы сделать из человека с великой душой и сильны умом безмозглого барана?

— Значит, ты восстаешь против законов нашего отечества, против наших обычаев, против всякого чувства приличия?.. — спросил с изумлением и печалью великий оратор.

— Да, да, да!.. Я восстаю, восстаю.., я отказываюсь от рижского гражданства, от своего имени, от своего рода.., я уйду жить в какую-нибудь уединенную виллу, я удалюсь в какую-нибудь отдаленную провинцию или во Фракию, к Родопским горам вместе со Спартаком, и вы, все мои родные, не услышите больше обо мне ничего.

И Валерия, изнемогая от волнения, упала на ложе.

Быть может, Валерия и не была в такой мере права, как ей казалось. Прошлая жизнь ее была далеко не безупречна, и даже в любви к Спартаку, — единственной настоящей любви, заставлявшей действительно трепетать ее сердце, — она вела себя слишком легкомысленно. Однако в этих сильных и несколько бессвязных словах она нарисовала верную картину страдания, угнетения и унижения, на которые обрекли женщину римские законы.

Именно в этом плачевном положении женщины, еще худшем, чем положение сыновей, находившихся в неограниченной власти отцов; в язве все растущего безбрачия, в отсутствии семьи, которая все более и более распадалась, в распространении рабства, которое влекло за собой праздность граждан — во всех этих обстоятельствах следует искать истинную причину падения Рима.

Гортензий, поглядев на сестру с состраданием, сказал ей ласково, мягким голосом:

— Я вижу, милая Валерия, что ты чувствуешь себя сейчас нехорошо…

— Я? — воскликнула матрона, быстро вставая. — Я чувствую себя великолепно, я…

— Нет, нет, Валерия, поверь мне, тебе нехорошо.., ты взволнована.., ты во власти чрезмерного возбуждения, которое отнимает у тебя спокойствие и ясность ума, необходимые для беседы на такую серьезную тему…

— Но я…

— Отложим до более подходящего времени обсуждение этого вопроса.

— Предупреждаю тебя, — я непреклонна…

— Хорошо.., хорошо.., мы поговорим об этом.., мы увидимся… А пока я прошу, чтобы боги хранили тебя всегда. Я ухожу. Прощай, Валерия, прощай.

— Прощай, Гортензий!..

И оратор вышел из приемной сестры… Через несколько мгновений в комнату вошел Спартак. Он бросился к ногам Валерии и, целуя ее, бессвязными словами благодарил за речи, полные любви, за ее глубокое чувство.

— Да, я хочу жить всегда с тобой, всегда с тобой, благороднейший Спартак, я буду твоей женой, и горы твоей гостеприимной Фракии будут приютом нашей любви, — говорила Валерия, прижимая Спартака к сердцу.

И опьяненный этими поцелуями рудиарий, забывая себя и весь мир, прошептал слабым голосом:

— Да.., твой.., твой.., навеки.., твой раб.., твой слуга.., твой… Вдруг Спартак вырвался из объятий Валерии, повернул побледневшее лицо назад и напряг слух, как бы желая сосредоточить в нем все чувства своей души.

— Что с тобою? — спросила в волнении Валерия.

— Молчи!.. — прошептал едва слышно рудиарий.

И в глубокой тишине, оба услышали хор молодых голосов, звонких и сильных, исполнявших на полуварварском языке — смесь греческого с фракийским — следующую песню:

Свобода! Свобода! Богиня богинь!

К великому подвигу сердце зажги,

Слабейших из смертных в бою не покинь!

Свобода, свобода! Богиня богинь!

Над нами раскинешь ты крылья свои

В тот час, когда грозные грянут бои,

Когда нападут легионы врагов, —

В мечи превратишь ты оковы рабов!

И в странах позора, где царствует гнет,

Пусть самый ленивый оружье берет,

Пусть самый трусливый выходит вперед!

Свобода! Свобода! Богиня богинь!

На землю божественным пламенем хлынь.

Пусть искра огня твоего упадет

Туда, где насилье, где слезы и пот

Где неге тиран предается всегда,

Где льются и кровь и вино, как вода,

Где братоубийца ликует, — туда

Богиня богинь, поведи нас на бой!

Ведь каждое сердце пылает тобой!

Свобода, свобода! Пусть груб наш напев,

Удвой наше мужество силу и гнев!

Дай твердость свою истомленным плечам, —

Тебя призывая, мы рвемся к мечам!

К оружью, товарищи, смерть палачам!

Спартак весь превратился в слух, как будто его жизнь зависела от этой песни, из которой Валерия уловила всего лишь несколько греческих слов Она молчала, и на ее белом, как алебастр, лице отражалась та же тревога, которая была написана на лице рудиария, хотя она не понимала ее причины.

Они молчали пока не стихло вдали пение гладиаторов. Затем Спартак, целуя руки Валерии, произнес прерывающимся от слез голосом.

— Я не могу.., я не могу.., моя… Валерия.., прости меня.., я не могу быть всецело твоим.., так как я больше не принадлежу себе…

— Спартак!.. Что ты говоришь?.. Что ты сказал?.. Какая женщина может оспаривать у меня власть над твоим сердцем?

— Это не женщина, нет, — возразил, печально качая головой, гладиатор, — не женщина запрещает мне быть счастливым. Нет! Но я.., не могу сказать, что Не могу говорить… Я связан священной и нерушимой клятвой. Я больше не принадлежу себе. И, — прибавил он в заключение дрожащим голосом, — тебе достаточно знать, что вдали от тебя, лишенный твоих божественных поцелуев, я буду очень несчастным.., самым несчастным человеком!..

— Что ты говоришь? — сказала испуганно Валерия, схватив маленькими руками голову Спартака, и заставляя его смотреть ей в лицо — Ты с ума сошел?.. Что ты сказал?.. Ты бредишь?.. Кто же тебе запрещает быть моим?.. Говори же! Избавь меня от мук, скажи мне, кто?..

— Выслушай меня, выслушай, любимая, обожаемая Валерия, — сказал прерывающимся голосом Спартак, на искаженном лице которого можно было прочесть всю борьбу противоречивых страстей, бушевавших в его груди, — выслушай меня… Я не могу говорить… Не в моей власти сказать тебе, какая причина отдаляет меня от тебя.., тебе достаточно знать, что это — не другая женщина., и ты должна это понять… Разве, могла бы какая-то женщина оторвать меня от твоих чар? Я чистосердечно и честно клянусь своей жизнью, твоим добрым именем, моим именем, моей жизнью, что вблизи или вдали, я — твой и буду всегда твоим, только твоим и что твой образ и память о тебе всегда будут единственным предметом моего поклонения, моего обожания…

— Но что же с тобой? — спрашивала, едва сдерживая рыдания, бедная женщина. — Почему ты не откроешь мне твою тайну? Ужели ты сомневаешься в моей любви, в моей безусловной преданности? Ужели я тебе не дала достаточно доказательств этого?.. Ты хочешь еще других!.. Говори.., приказывай… Чего ты хочешь от меня?..

— Я не могу, я не могу! — закричал несчастный Спартак вне себя. — Я не имею права говорить!

Валерия, плача, его обнимала. Спартак продолжал:

— Но я вернусь, вернусь после того как получу разрешение нарушить для тебя мою клятву, я вернусь завтра, послезавтра, как только смогу. И ты меня простишь тогда и будешь любить еще больше.., если между нами может существовать любовь более сильная, чем та, что связывает нас сейчас… Прощай… Прощай, моя обожаемая Валерия!

Сделав над собой сверхчеловеческое усилие, несчастный Спартак вырвался из рук любимой женщины и выбежал из приемной. Валерия, подавленная волнениями и горем, упала без чувств.

Глава 9

Как один пьяница вообразил себя спасителем республики

За пятнадцать дней до мартовских календ (15 февраля) 680 года от основания Рима, почти через четыре года после смерти Луция Корнелия Суллы римляне справляли праздник — луперкалий, установленный Ромулом и Ремом в честь их кормилицы Луперки, оплодотворителя полей бога Пана, и в память чудесного детства обоих братьев.

Луперкалием звалась пещера, находившаяся на склоне Палатинокого холма, в лесу, посвященном богу Пану. В этом месте, по преданию, волчица кормила своим молоком Ромула и Рема.

С самого раннего утра в луперкальский грот собрались луперки — жрецы выбранные среди наиболее знаменитых юношей из сословия патрициев. Они были в жреческом одеянии. Вскоре к ним присоединилась толпа других благородных юношей. На них были белые тоги и венки из плюща, так как им предстояло играть важную роль при жертвоприношении.

Как только эта группа пришла, виктимарии вооружились ножами и зарезали двенадцать козлов и столько же щенят. После жертвоприношения один из луперков взял меч, обмакнул его в крови жертв и коснулся им лба двух молодых патрициев. Тотчас же другие луперки стали вытирать пятна крови шерстью, смоченной молоком. Когда следы крови на их лбах были уничтожены, юноши разразились, как это было предписано, звонким хохотом.

Повидимому в этой церемонии предание символизировало обряд очищения пастухов.

После этого было совершено установленное обычаем омовение, а потом в особом месте пещеры луперки с очищенными юношами и их друзьями устроили роскошный пир.

Пока луперки сидели за столом, пещера стала наполняться народом. В лесу и на всех прилегающих дорогах толпилось множество людей. Среди них было очень много женщин.

Чего ожидала толпа? Это стало ясным, когда луперки, едва только встав из-за стола, веселые и возбужденные, надели на туники широкие полосы из шкур убитых животных, взяли в руки кнуты, сделанные из этих же шкур, гурьбой выбежали из пещеры и начали носиться по улицам, рассыпая удары плетей всем попадающимся им навстречу.

И так как девушки верили, что удары этих жертвенных плетей облегчают вступление в брак, а замужние — что удары плетей имеют оплодотворяющую силу, то на всех улицах можно было видеть матрон и девиц, бегущих навстречу луперкам и радостно протягивающих руки для того, чтобы получить удар.

Таким образом, в религии древних, как и в современной, все обряды были предлогом для веселых сборищ, более или менее непристойных, более или менее таинственных, устраиваемых большей частью плутами за счет легковерия простаков. В данном случае луперки сами несли расходы по празднеству, которое давало удовлетворение их тщеславию, ибо не малой честью считалось звание жреца и не малым удовольствием была возможность ласково хлестать плетью красивых девушек и соблазнительных матрон и получать от них в награду нежные слова и милые улыбки.

Часть луперков в сопровождении толпы побежала к острову на Тибре. На этом острове, тогда еще мало населенном, находились три храма: храм Эскулапа, храм Юпитера и храм Фавна.

Опершись на одну из колонн портика храма Фавна и равнодушно наблюдая за беготней луперков, стоял молодой человек высокого роста, полный сил и идеально сложенный. Над шеей, напоминавшей греческие изваяния, гордо подымалась благородная голова; его черные волосы, блестящие, как черное дерево, оттеняли высокий лоб и глаза очень красивого разреза, выразительные, проницательные и властные. Нос молодого человека был прям, резко и великолепно очерчен; небольшой рот, с несколько толстыми и немного выдающимися вперед губами, запечатлевал две страсти: властность и чувственность. Белизна кожи делала еще более прекрасным и привлекательным лицо этого необычайно изящного человека. Это был Кай Юлий Цезарь. Он был одет с чисто греческим изяществом. Поверх туники из тонкой белоснежной льняной материи, отороченной пурпуром и стянутой на талии шнурком из пурпурной шерсти. Цезарь надел тогу белого сукна, по краям которой тянулась широкая синяя полоса.

Юлию Цезарю исполнилось в это время двадцать шесть лет. В Риме он уже пользовался безграничной популярностью, благодаря своему таланту, образованию, красноречию, приветливости, храбрости, силе духа и непревзойденному изяществу.

В восемнадцать лет Кай Юлий Цезарь, приходившийся со стороны своей тетки Юлии племянником Каю Марию, и по своим связям и по личным симпатиям принадлежавший к марианцам, женился на Корнелии, дочери Луция Корнелия Цинны, который был четыре раза консулом и считался ярым сторонником победителя тевтонов и кимвров. Как только Сулла, уничтожив своих врагов, сделался диктатором, он приказал убить двух членов семейства Юлиев, расположенных к Марию, а от молодого Кая Юлия Цезаря потребовал, чтобы он разошелся со своей женой Корнелией; Цезарь, обнаруживавший уже тогда железную волю и непреклонную твердость, не захотел этому подчиниться, за что был присужден Суллой к казни. Только вмешательство, влиятельных сторонников Суллы и коллегии весталок спасло ему жизнь.

Цезарь не чувствовал себя в безопасности в Риме, пока там властвовал Сулла. Недаром в ответ на просьбы многих о даровании жизни Цезарю диктатор сказал: «В этом юном Юлии кроется много Мариев».

Цезарь удалился в Сабину, где скрывался, блуждая по горам Лациума и Тибертина до тех пор, пока Сулла не умер.

Вернувшись в Рим, он немедленно отправился воевать и отличился своей храбростью.

По окончании военных походов Цезарь направился в Грецию, где предполагал слушать наиболее известных философов и посещать школы знаменитейших ораторов. Но возле Формакузы корабль, на котором плыл Цезарь, был захвачен пиратами, и он со своими слугами попал к ним в плен. Тут Цезарь доказал не только необыкновенное мужество, но и врожденную способность повелевать, которая впоследствии дала ему власть над всем миром. Когда он спросил пиратов, сколько они требуют выкупа за него, они потребовали двадцать талантов; юноша высокомерно возразил, что стоит пятидесяти и что эта сумма им будет выплачена, а когда он получит свободу, то отправится в погоню за ними и, захватив их, велит распять на крестах.

Не сомневаясь, что человеку из рода Юлиев поверят на слово. Цезарь послал несколько слуг в Эфес, Самое и в другие соседние города собрать пятьдесят талантов и вручил их пиратам. Но как только его отпустили на свободу, он, собрав несколько трирем в соседних портах, погнался за пиратами, напал на них, разбил, взял в плен и передал претору, чтобы он приказал их распять. Узнав, что претор пытался продать пиратов в рабство, Цезарь самовольно велел их всех распять, заявив, что он готов отвечать за свой приказ перед Сенатом и римским народом.

Все это доставило Юлию Цезарю большую популярность, чрезвычайно возросшую, когда он открыто и смело обвинил Кнея Корнелия Долабеллу в преступном управлении вверенной ему провинцией Македонией. Цезарь поддерживал обвинение с таким удивительным и оригинальным красноречием, что даже красноречивейший Цицерон лишь с большим трудом добился оправдания Долабеллы.

Таков был человек, стоявший у портика храма Фавна и наблюдавший толпу, которая сновала кругом.

— Привет Каю Юлию Цезарю! — воскликнул, проходя мимо, Тит Лукреций Кар.

— Здравствуй, Кар, — ответил Цезарь, пожимая руку будущему автору поэмы «О природе вещей».

— Честь и слава божественному Юлию! — сказал мим Метробий, подошедший как раз в ту минуту с компанией комедиантов и акробатов.

— А, Метробий! — воскликнул с насмешливой улыбкой Юлий Цезарь. — Как видно, ты не зря тратишь свою жизнь? Ты не пропускаешь ни одного праздника, ни одного даже самого ничтожного случая, чтобы повеселиться.

— Ничего не поделаешь, божественный Юлий… Будем наслаждаться жизнью, дарованной нам богами.., так как Эпикур предупредил нас, что…

— Знаю, знаю, — сказал Цезарь, прерывая Метробия и избавляя его от труда привести цитату.

Почесав мизинцем левой руки голову, чтобы не испортить себе прически, Цезарь указательным пальцем правой подозвал к себе Метробия.

Метробий с величайшей поспешностью отделился от своих товарищей по искусству, один из которых крикнул ему вслед:

— Мы будем ждать тебя в харчевне Эскулапа!

— Ладно! — ответил мим и, подойдя к Цезарю, сказал ему вкрадчивым голосом с медоточивой льстивой улыбкой:

— Какой-то бог, очевидно, мне сегодня покровительствует, если предоставляет мне случай услужить тебе, божественный Кай, светило рода Юлиева.

Цезарь усмехнулся своей чуть презрительной улыбкой и возразил:

— Услуга, о которой я буду тебя просить, добрейший Метробий, не очень велика. Ты бываешь в доме Кнея Юния Норбана?..

— Еще бы, — радостно, тоном близкого человека сказал Метробий. — Добрый Норбан расположен ко мне.., очень расположен.., и с давнего времени… Еще когда был жив мой знаменитый друг, бессмертный Луций Корнелий Сулла…

Едва заметная гримаса отвращения пробежала по губам Цезаря, но он ответил с притворным добродушием:

— Ну, хорошо… — Он на мгновение задумался, а затем прибавил:

— Приходи ко мне сегодня вечером к ужину, Метробий, я тебе тогда скажу на досуге, в чем дело.

— О, какое счастье!.. Какая честь!.. Как я тебе благодарен, милостивейший Юлий!..

— Хорошо, хорошо!.. Довольно благодарностей. Иди, тебя ждут твои друзья. Вечером увидимся.

Величественным жестом Цезарь попрощался с Метробием, который, рассыпаясь в бесчисленных приветствиях и поклонах, пошел в харчевню Эскулапа.

Если принять во внимание отвратительные качества человека, к которому обращался Цезарь, а также репутацию последнего, как молодого человека, пользовавшегося большим успехом у женщин, очень вероятно, что сведения, которые Цезарь желал узнать от Метробия, касались любовных дел.

Метробий, ликуя от радости по поводу своей удачи, считая очень большой честью для себя приглашение Цезаря, пошел в харчевню Эскулапа, где с самодовольным видом стал рассказывать о случившемся друзьям, уже сидя за столом.

Мысль о предстоящем через несколько часов роскошном пире не помешала ему с усердием приняться за еду и еще усерднее — за отличное велитернское вино.

Среди шуток и смеха, раздававшихся за столом, комедиант совсем не замечал, как проходили минуть; и часы, и потерял счет колоссальному количеству опорожненных бокалов; через два часа бедняга от слишком частых возлияний велитернского захмелел так, что ранее обычного оказался не в себе. Но сквозь мрак, сгустившийся над его разумом, у него мелькнула мысль, что дальше так продолжаться не может, что через час он совершенно потеряет способность двигаться и пойти на ужин к Цезарю. Он принял твердое решение, оперся обеими ладонями о стол и с немалым трудом поднялся на ноги; затем, прощаясь с компанией, заплетающимся языком объяснил, что ему нужно уйти, так как его ожидают к ужину у Це… Це… Церазя.

Взрыв громкого пьяного хохота последовал за этой обмолвкой Острые словечки и насмешки посыпались ему вслед, когда он нетвердыми шагами выходил из таверны.

— Красив ты будешь у Церазя! — вскричал один.

— У тебя узел на языке, бедный Метробий! — воскликнул другой.

— Не танцуй, ты не на сцене!

— Держись прямо… Ты вытираешь все стены!

— Он вошел в соглашение с штукатурами!

— Идет петлями, как змея!

Между тем Метробий, выйдя на улицу, бормотал:

— Сме…етесь.., сме…етесь.., оборванцы! Но я.., пойду на ужин к Цезарю.., он хороший человек… великолепный человек… Цезарь.., и он любит ар.., ар.., артистов! Клянусь Юпитером Капи… Калилотийским! Не могу.., понять, как здесь идти… Это велитернское.., оно подмешано.., и фальшиво.., как душа Эв… Эв.., тибиды!

Сделав шагов двадцать, старый пьяница остановился и, шатаясь, некоторое время стоял в раздумьи; в конце концов он, по-видимому, напал на мысль, которая для человека в его состоянии была блестяща. Метробий решил воспользоваться двумя часами, оставшимися до момента, когда он должен был быть в доме Юлия Цезаря, чтобы переварить на воздухе выпитое в таком изобилии велитернское. Мысль была великолепна и делала честь здравому смыслу Метробия. Шатаясь на нетвердых ногах, он начал бормотать про себя, приставив указательный палец правой руки ко лбу:

— Куда лучше.., мне пойти?.. К вершине.., конечно, воздух там.., более свежий.., а мне жарко.., а календарь меня уверяет.., что февраль.., бывает зимой… А разве февраль зимний месяц?.. Он будет зимним для того, кто не выпил столько.., а что я найду, если пойду по этой дороге?.. Я найду.., гробницу этого доброго царя Нумы.., я никогда ни капельки не уважал этого Нуму.., за то, что он не любил вина… Не любил… А я не верю, что он не любил вина.., и я могу поклясться двенадцатью богами Согласия.., что он с нимфой Угерией.., говорил не только о государственных делах.., да…

Идя зигзагами, Метробий продолжал свои нападки на трезвенников и в особенности на бедного царя Нуму, и скоро дошел до леса Фуррины, богини бурь.

После недолгого блуждания по узким тропинкам этого леса он увидел огромное дерево, стоявшее почти в самом центре леса. Близ дерева находилась круглая поляна. Метробий расположился здесь, опершись спиной о многолетний ствол дерева.

— Действительно, любопытная вещь, — бормотал комедиант. — Подумать, что я найду успокоение от бури, волнующей меня, как раз в лесу, посвященном богине бурь… Однако.., сказать по правде, хорошо на лоне природы.., и привлекательность пастушеской жизни не является всецело поэтическим измышлением… Хорошая вещь пастушеская жизнь! Вдали от шума больших городов.., среди торжественной тишины полей.., в приятной уединенности природы.., на мягкой травке.., среди прыгающих козлят, блеяния ягнят.., журчания ручейка.., пения соловья.., хороша пастушеская жизнь!.. Лишь бы ручеек вместо чистой и свежей воды пастуху давал хорошее фалернское вино! — Ах! С этим я не мог бы никак примириться.., никогда… Пить воду… Я бы умер через несколько дней от меланхолии… Какая скучная вещь вода!.. Какая безвкусная!..

Болтая, Метробий закрывал и открывал отяжелевшие веки и вскоре заснул.

Ему снилось, что он находится на поле, высохшем, бесплодном, голом, над которым сверкало жгучее солнце… Как жгло это солнце! Метробий чувствовал себя совершенно вспотевшим, горло его горело, он испытывал жажду.., жажду.., и чувствовал стеснение в груди.., беспокойство.., тревогу… К счастью, однако, Метробий услыхал журчанье ручья.., и побежал по направлению к нему.., бежал.., и не мог бежать, так как ноги отяжелели.., словно каменные.., и ступни не могли оторваться от земли… А между тем ручей был еще далеко! Метробий — сам не понимая, каким образом, — увидел, что в ручье течет фалернское… И странное дело — журчанье ручья походило на шепот человеческих голосов. Метробий умирал от жажды; он продолжал бежать и наконец подбежал к ручью; когда же он ничком бросился на землю, чтобы напиться этого прекрасного фалернского вина, навстречу ему вдруг вышел Нума Помпилий и не позволил пить. У Нумы Помпилия была белая, очень длинная борода и суровый вид; он смотрел на Метробия грозно и стал осыпать его бранью и упреками! Какой звучный и металлический голос был у этого Нумы Помпилия! И в то время как Нума Помпилий говорил, Метробий слышал опять шепот голосов, исходивший, казалось, из ручья, и вода в нем внезапно вместо фалернского превратилась в алую, горячую кровь Нума Помпилий грозно закричал:

— У тебя жажда?.. У тебя жажда крови, тиран?.. Так напейся крови своих братьев, подлый трус!

Сон становился все мрачнее Метробий чувствовал, что сердце у него сжимается; он боялся этого старика с неумолимым голосом и бросился стремительно бежать, спотыкался в своем беге о сучья и падал…

Он проснулся.

В первый момент он не мог понять, где находится и спит ли еще или проснулся; протер себе глаза, осмотрелся кругом и увидел, что он в лесу, что была ночь и что только лучи месяца разрывали там и сям мрак между ветвями деревьев. Он постарался собраться с мыслями и привести их немного в порядок, но это ему не удавалось, так как уже после пробуждения он все еще слышал мощный голос Нумы Помпилия, произносивший гневные слова; потому-то в первые мгновения он думал, что еще спит и видит сон. Но очень скоро он убедился, что действительно проснулся, смутно вспомнил, как здесь очутился и понял, что голос, слышанный им во сне, был голосом живого человека, который раздавался недалеко от него на небольшой лесной поляне.

— Смерть за смерть! Постараемся по крайней мере умереть ради нашей пользы, а не для развлечения наших повелителей! — говорил с жаром и энергией этот голос. — Эти бешеные, свирепые звери в образе человеческом жаждут крови, как тигры Ливийской пустыни. Хорошо! Пусть они выйдут со своим мечами против наших мечей, пусть по чечет их кровь, смешиваясь с нашей, и пусть поймут, что сердце бьется и у рабов, и у гладиаторов, и у угнетенных. Они убедятся — клянусь всеми богами, обитающими на Олимпе!.. — в том, что для всех одинаково должно светить солнце и земля давать плоды, и что всем людям жизнь должна доставлять радости и удовлетворение в равной мере.

Общий шепот одобрения послышался вслед за этими страстными словами.

Метробий сразу понял, что здесь происходило собрание людей, замышлявших, очевидно, что это против республики. Ему казалось, что этот сильный голос ему знаком.

Но чей это был голос? Где раньше слышал его Метробий? Когда? Вот чего он никак не мог сообразить. Сдерживая дыхание, Метробий напрягал все свои силы, чтобы лучше слышать.

— Можем ли мы наконец сказать, после пяти лет тайной, упорной работы, что взошла долгожданная заря искупления? — спросил другой хриплый и низкий голос на скверном латинском языке — Сможем ли мы в конце концов начать бой? — спросил голос, еще более хриплый и глубокий, чем первый.

— Сможем! — ответил голос, услышанный Метробием при его пробуждении. — Арторикс отправится завтра…

При этом имени Метробий узнал голос говорившего: это был ни кто Другой, как Спартак, и Метробий понял сразу, о чем здесь говорили.

— Арторикс завтра отправится в Равенну, — продолжал Спартак, — и предупредит Граника, чтобы он держал наготове своих пять тысяч двести гладиаторов, которые образуют первый легион нашего войска Вторым будет тот, которым будешь командовать ты. Крикс; он состоит из семи тысяч семисот пятидесяти членов нашего Союза, живущих в Риме. Третьим и четвертым будем командовать я и Эномай; они составятся из десяти тысяч гладиаторов, находящихся в школе Лентула Батиата в Капуе.

— Двадцать тысяч построенных в легионы гладиаторов! — воскликнул с диким выражением радости громким голосом Эномай. — Двадцать тысяч!.. Здорово!.. Клянусь богами ада!.. Здорово!.. Бьюсь об заклад, что мы увидим, как застегиваются доспехи на спинах гордых легионеров Суллы и Мария.

— Прошу вас — из сострадания к нашим угнетенным родным странам, ради успеха нашего дела, ради святой верности, нас соединяющей, — сказал Спартак, — будьте осторожны и благоразумны. Не будем рисковать внезапным крушением дела Всякая несвоевременная вспышка смелости в данном случае была бы непростительным преступлением В течение пяти дней вы услышите о первых наших выступлениях и узнаете о том, что Капуя в руках восставших. Хотя Эномай и я соберем наши отряды в деревне, тем не менее, как только представится возможность, мы попытаемся нанести смелый удар по столице Кампаньи; тогда вы, как в Равенне, так и в Риме, соберите все ваши силы и выступайте на соединение с нами. До того момента, пока Капуя не восстанет, пусть среди вас внешне как и прежде царят мир и спокойствие.

Последовала оживленная и беспорядочная беседа, в которой приняли участие все собравшиеся здесь гладиаторы, представлявшие верховный штаб Союза угнетенных.

Обменявшись между собою предостережениями, словами ободрения и надежды, братскими приветами, гладиаторы стали расходиться. Все, оживленно беседуя, пошли в ту сторону, где находился Метробий, но Спартак, окликнув их, сказал:

— Братья, не все в одну сторону! Идите по двое или по трое и на расстоянии пятисот — шестисот шагов друг от друга. Возвращайтесь в город одни через Цестиев мост, другие — через Сублицийский, третьи — через Эмилиев.

И в то время как гладиаторы, повинуясь полученному приказу, уходили из леса разными дорогами, Спартак, проходя мимо дерева, у которого притаился дрожавший Метробий, сказал Криксу, сжимая его правую руку своей правой рукой:

— С тобой мы увидимся позже, в полночь, у Лутации Одноглазой, и ты мне тогда скажешь, можно ли будет рассчитывать на прибытие в течение пяти дней обещанного груза оружия.

— Я как раз иду повидаться с погонщиком мулов, который обещал мне переправить возможно скорее этот груз.

— Э! — воскликнул презрительно Эномай. — К чему нам эти доспехи? Наша клятва, наши мечи, наша храбрость — вот наши доспехи.

Крикс удалился, направляясь быстрым шагом к Цестиеву мосту; Спартак, Эномай и Арторикс повернули к Сублицийскому.

«Вот так штука! — думал между тем Метробий, делаясь все храбрее по мере того, как удалялись гладиаторы. — Вот так штука.. Какая буря собирается над республикой! Двадцать тысяч вооруженных гладиаторов… Этого вполне достаточно, чтобы вспыхнула вторая война рабов, как это было в Сицилии… И еще хуже.., так как этот Спартак силою духа и предприимчивостью много выше Эвна, сирийского раба, командовавшего сицилийскими рабами… Да, само провидение привело меня в этот лес… Всемогущие боги, очевидно, выбрали меня своим орудием, чтобы спасти республику от гибели… Именно так… Разве не пригодились когда-то гуси для такого же дела?.. Почему же я не гожусь? Тьфу! И придут же в голову такие сравнения с пьяных глаз!»

И Метробий, очень обиженный тем выводом, к которому его привело это сопоставление, поднялся с земли и сделал несколько нерешительных шагов по лесу, чтобы удостовериться, все ли гладиаторы действительно ушли и не остался ли кто-нибудь из них сторожить это место.

Тут же он вспомнил о Цезаре, ожидавшем его к ужину к часу сумерек; уже приближался час полуночи. Метробий был огорчен, но сейчас же подумал, что как только ему можно будет безопасно выйти из рощи богини Фуррины, он поспешит к Цезарю и расскажет ему эту огромной важности тайну. Раскрытие такого заговора, подумал комедиант, заставит Цезаря простить ему опоздание Убедившись, что все гладиаторы удалилась, Метробий вышел из рощи и быстрым шагом направился к Цестиеву мосту, рассуждая про себя, что не будь он пьян, он наверное не попал бы в лес Фуррины в час собрания гладиаторов, что поэтому он должен благословлять и выпивку и свою привычку напиваться; даже то самое велитернское из таверны Ускулапа, которое он только что проклинал, казалось ему теперь божественным.

Рассуждая таким образом, он пришел к дому Цезаря и, войдя, приказал передать ему, что просит его сейчас же придти в библиотеку, чтобы сообщить необыкновенно важный факт, от которого, быть может, зависят судьбы Рима.

Сперва Цезарь не придал никакого значения словам Метробия, которого он считал пьяницей и пустомелей, но подумав, решил все-таки выслушать его. Извинившись перед гостями, он прошел в библиотеку, где Метробий в кратких и взволнованных словах рассказал ему о заговоре гладиаторов.

Это показалось Цезарю странным. Он забросал комедианта вопросами, чтобы удостовериться в том, не было ли рассказанное происшествие галлюцинацией пьяного человека; но убедившись в противном, нахмурил брови и стоял несколько мгновений, погруженный в глубокое раздумье. Затем, встрепенувшись, как человек принявший решение, он сказал Метробию с улыбкой недоверия:

— Признайся, что от твоего рассказа за милю несет сказкой, а сказка, мне кажется, сложилась от чрезмерных возлияний велитернского в таверне Эскулапа.

— Что мне не в меру нравится велитернское, особенно, когда оно хорошее, о божественный Юлий, — сказал Метробий, — я не буду отрицать, и что сегодня вечером голова у меня была не в порядке, оспаривать тоже не буду. Но что касается слов, слышанных мною в, лесу Фуррины, то могу поклясться, что я слышал их точно, одно за другим так, как я их тебе передал, ибо к этому времени хороший сон и свежий воздух Яникульского холма совсем привели меня в себя. Так неужели ты захочешь оставить республику в такой серьезной опасности и не предупредишь консулов и Сенат?

Цезарь стоял с опущенной головой, все еще задумавшись.

— Каждый миг увеличивает серьезность положения.

А Цезарь молчал.

Замолчал и Метробий, хотя по его позе и судорожным движениям было видно, что его волнует «патриотическое» нетерпение. Через минуту он спросил:

— Ну, так как же?..

Цезарь поднял голову и ответил:

— О том, действительно ли нашему отечеству угрожает серьезная опасность, я хотел бы судить сам, Метробий!

— О, божественный Юлий!.. Тебе, если ты пожелаешь, я охотно уступлю заслугу открытия этого заговора, гак как я знаю и твердо верю, что Кай Юлий Цезарь по величию своей души всегда сумеет доказать свою признательность.

— Благодарю тебя, Метробий, и за чувства и за предложение. Но не для извлечения выгоды из секрета, который случай дал тебе в руки, я хотел бы проверить положение вещей, а для того, чтобы решить, как лучше поступить при таких важных обстоятельствах, Метробий кивнул в знак согласия, и Цезарь добавил:

— Иди в триклиний и жди меня там, но не проболтайся никому! Понимаешь меня — никому, Метробий, — ни о том, что ты слышал в лесу Фуррины, ни о том, о чем мы с тобой здесь говорили. Никто не должен знать, куда я вышел в эту минуту. Через час я вернусь обратно, и тогда мы обсудим, что следует сделать для блага нашей родины.

— Я сделаю все, как ты мне приказал. Цезарь…

— И ты будешь доволен, так как я умею быть признательным, а в книге судеб не написано, что Кай Цезарь умрет с челом, увенчанным только простыми лаврами, даруемыми на бегах в цирке.

С этими словами Кай Юлий, оставив Метробия, прошел в комнату рядом с библиотекой. Сняв белую застольную одежду, он накинул плащ, капюшоном покрыл голову и, приказав одному из рабов следовать за собой, вышел из дома. Быстрыми шагами направился он к небольшой уличке, на которую выходил кабачок Венеры Либитины.

Кроме дома, который Цезарь имел на Палатине, у него был, еще один, в самом центре Субурры. Он часто проживал в этом доме, чтобы снискать себе популярность среди бедняков, населявших этот район Рима. Не раз, надевая вместо латиклавы грубую тунику. Цезарь обходил грязные и темные улицы Субурры и Эсквилина, оказывая беспримерную по щедрости помощь бедноте, помогая несчастным. Он знал, как свои пять пальцев, все наиболее глухие и грязные закоулки этой отвратительной клоаки, полной несчастья, позора и мерзости.

Дойдя до таверны Лутации Одноглазой, Цезарь прошел сразу во вторую комнату, в которой тотчас же увидел сидевших за столом рудиариев и гладиаторов.

Он приветствовал эту группу обычным salvete и уселся в углу комнаты, приказав эфиопке-рабыне подать две чаши вина. Ничем себя не выделяя, обмениваясь незначащими словами со своим спутником, он зорко следил за тем, что происходило в группе гладиаторов, и очень внимательно прислушивался к их беседе.

Спартак, сидевший между Криксом и Эномаем, был бледен, грустен и задумчив. За четыре года, протекшие со дня смерти Суллы, фракиец стал более, серьезным, на лбу его появилась глубокая морщина, которая свидетельствовала о душевных тревогах и тяжелых думах.

Услышав имя Спартака, Цезарь сразу сообразил, что им мог быть только этот красивый человек огромного роста, с лицом, свидетельствовавшим о необыкновенной энергии и могучем уме. Наблюдая гладиатора испытующим взором гениального человека, Цезарь в эти несколько минут увидел, что Спартак одарен великим и мужественным сердцем, большим талантом, рожден для великих дел и высоких подвигов.

Рабыня Азур тем временем принесла две чаши вина, и Цезарь, взяв одну, показывая рабу на другую, сказал ему:

— Пей!

И пока раб пил, он поднес чашу ко рту и сделал вид, что пьет; но вино не коснулось его губ. Цезарь пил только воду.

Спустя некоторое время. Цезарь встал с своего места и подошел к гладиаторам:

— Привет тебе, доблестный Спартак! Пусть судьба тебе улыбается, как ты этого заслуживаешь! Не согласишься ли ты побеседовать со мной?

Все повернулись к нему, и несколько голосов сразу воскликнули:

— Кай Юлий Цезарь!

— Юлий Цезарь! — вскричал с удивлением, вставая, Спартак, которому Цезарь был известен только по слухам, так как он его ни разу не видел — Молчите.., молчите, — сказал, дружелюбно улыбаясь, будущий диктатор. — Иначе завтра весь Рим узнает, что один из понтификов таскается ночью по кабакам Субурры и Эсквилина.

Некоторое время рудиарий молча смотрел на потомка рода Юлиев и затем сказал — Я себя назову счастливейшим, Кай Юлий, если мое содействие может принести тебе пользу в каком-либо деле.

— Может быть, ты согласишься оставить ненадолго общество этих молодцов и пройтись со мной до ближайшей городской стены.

Гладиаторы в изумлении переглянулись. Спартак с выражением удовлетворения на лице заметил:

— Для бедного и безвестного рудиария лестно совершить прогулку с, одним из наиболее благородных и знаменитых сыновей Рима.

— Храбрый не бывает никогда бедным, — сказал Цезарь, направляясь к выходу и дав знак рабу ждать его здесь.

— Ах, — сказал, вздохнув, Спартак, следуя за Цезарем, — зачем сила льву, когда он в цепях?

Эти два необыкновенных человека прошли главную комнату кабачка, вышли вместе на улицу, повернули направо и в молчании направились к месту возле городской стены, где четыре года тому назад гладиаторы убили отпущенника Кая Верреса.

На пустынной равнине, расположенной между крайними домами города и валом Сервия Туллия, Цезарь и Спартак, освещенные луной, белые, похожие издали на привидения, остановились в молчании, не двигаясь, как будто изучали и хотели оценить друг друга. Оба они чувствовали в глубине души, что представляют два противоположных принципа, воплощают в себе два знамени, олицетворяют два дела: дело деспотизма и дело свободы.

Цезарь первый нарушил молчание, задав Спартаку вопрос:

— Сколько тебе лет?

— Тридцать три, — ответил фракиец, вглядываясь в Цезаря и как бы пытаясь разгадать его мысли.

— Ты фракиец?

— Да.

— Фракийцы храбрые люди в сражении и в любой опасности. Ты же не только могуч и храбр, но еще украшен благородными манерами и образованием. Не правда ли?

— А откуда это тебе известно?

— От одной женщины. Но не этим следует нам заниматься теперь, когда тебе и делу, которому ты посвятил себя, грозит величайшая опасность.

— О каком деле, о какой опасности ты говоришь? — спросил Спартак в изумлении.

— Я знаю все, и я пришел сюда не для того, чтобы принести тебе вред, Спартак. Наоборот, мною руководит желание спасти тебя. Некто, сидя за деревом в роще Фуррины, невольно слышал вашу беседу этой ночью.

— Проклятие богам!.. — страшно закричал Спартак с отчаянием в голосе.

— Он еще не сообщил консулам о своем открытии, но как бы я ни старался его задержать, он это сделает непременно сегодня ночью или завтра на заре, и твои четыре легиона гладиаторов будут рассеяны прежде, чем соберутся.

Спартак был в страшном волнении; схватившись за голову руками и вырывая целыми клочьями свои густые белокурые волосы, он, как бы говоря сам с собой, голосом, прерывающимся от рыданий, прошептал:

— Итак, пять лет веры, трудов, надежд, борьбы, — все пойдет прахом в один миг!.. Все будет кончено, и никакой надежды больше не останется угнетенным, и снова будем мы рабами влачить эту подлую жизнь?..

Цезарь смотрел с участием и состраданием, почти с уважением на это отчаяние, столь благородное, столь мучительное к глубокое. Он против воли восхищался гладиатором. Его поражал человек, который в святой любви к свободе мог почерпнуть силы, чтобы задумать и осуществить предприятие, достойное лишь греческих или римских героев, и который с упорством, предусмотрительностью и смелостью смог создать настоящее войско в двадцать тысяч гладиаторов.

При этой мысли глаза Цезаря загорелись жадностью и страстным желанием, у него закружилась голова. Устремив широко раскрытые глаза на вершины Албанских холмов, он погрузился мысленно в безграничные поля воображения он подумал, что если бы ему дали четыре легиона — двадцать тысяч бойцов, он в несколько лет завоевал бы весь мир и стал бы владыкою Рима, грозою патрициев, обожаемым кумиром простого народа.

Так, погруженные — один в уныние и тревогу, другой — в честолюбивые мечты, — они несколько минут стояли в молчании. Первый нарушил его Спартак. Нахмурив брови, он сказал твердо:

— Нет, нет, клянусь молниями Юпитера Карателя, этого не будет!

— А что же ты сделаешь? — спросил Цезарь, очнувшись при этих словах.

Спартак, вглядываясь в спокойные глаза Цезаря, спросил:

— А ты. Цезарь, друг нам или враг?

— Желал бы быть другом и ни в коем случае не буду врагом.

— Тогда ты можешь сделать для нас все: наше спасение в твоих руках.

— Каким образом?

— Выдай нам человека, владеющего нашей тайной.

— Стало быть, я, римлянин, должен допустить восстание всех рабов Италии на гибель Риму, хотя и могу помешать этому?

— Ты прав, я забыл, что ты римлянин.

— И хочу, чтобы весь мир стал подвластным Риму.

— Ну, конечно! Ты — олицетворение тирании латинян над всеми народами земли. У тебя, значит, зародилась мысль более грандиозная, чем у Александра Македонского! После того, как римские орлы раскинут свои крылья над всеми народами земли, ты хочешь заковать их в цепи, сжать их в железном кулаке? Рим — властитель народов, ты — властитель Рима!

Цезарь, в глазах которого сверкнула радость, тотчас же принял обычный вид и, улыбаясь, сказал Спартаку:

— О чем я мечтаю, не знает никто и, быть может, я сам не знаю. Но ты, Спартак, ты собрал с удивительной энергией и мудростью великого полководца армию рабов, сделал из них стройные легионы и готов вести их в бой. Скажи мне, что ты замышляешь, Спартак? На что надеешься?

— Я надеюсь, — ответил рудиарий, сверкая глазами, — уничтожить этот развращенный римский мир и увидеть, как на его развалинах зарождается независимость народов. Я надеюсь сокрушить позорные законы, заставляющие человека склоняться перед человеком и изнемогать, работая не для себя, а для другого, пребывающего в лени и безделии. Я надеюсь потопить в крови угнетателей стоны угнетенных, разбить цепи несчастных, прикованных к колеснице римских побед. Я надеюсь перековать эти цепи в мечи, чтобы с помощью их всякий народ мог прогнать вас в пределы Италии — страны, которая дана вам великими богами и границ которой вы никогда не должны были переступать. Я надеюсь предать огню все амфитеатры, где народ-зверь, называющий нас варварами, упивается резней и бойней несчастных, рожденных тоже для духовных наслаждений, для счастья, для любви и вынужденных вместо этого убивать друг друга. Я надеюсь, во имя всех молний всемогущего Юпитера, увидеть уничтоженным на земле позор рабства. Свободы я ищу, свободы жажду, свободу жду и призываю, свободу и для отдельных людей, и для народов, великих и малых, для сильных и слабых, а вместе со свободой — мир, процветание, справедливость и все то высшее счастье, которым бессмертные боги дали человеку возможность наслаждаться на земле.

Цезарь стоял неподвижно, слушая Спартака с улыбкой сострадания на устах.

— А потом, благородный мечтатель, а потом?

— А потом — царство права над силой, разума над страстями, — ответил рудиарий, на пылающем лице которого, казалось, отражались все высокие чувства, трепетавшие в его груди, — а потом равноправие среди людей, братство среди народов, торжество добра среди человечества.

— Бедный мечтатель! Ты веришь в возможность всех этих прекрасных вещей? — сказал сочувственно, но чуть насмешливо Юлий Цезарь. — Бедный мечтатель!

Он замолк на минуту, а затем продолжал:

— Выслушай меня, Спартак, и взвесь хорошенько мои слова, продиктованные чувством, которое ты мне внушил. Оно гораздо прочнее и сильнее, чем ты можешь думать, хотя Цезарь и редко дарит свое чувство и еще реже — свое уважение. Дело, задуманное тобою, — более чем невозможно, это — безусловно химера, как по цели, которой ты добиваешься, так и по средствам, которыми ты располагаешь. Ты, наверное, и сам не думаешь, что твои двадцать тысяч гладиаторов смогут заставить дрожать Рим. Единственное, на что ты рассчитываешь, это огромная масса рабов, которых слово «свобода» привлечет под твои знамена. Допустим, что число этих рабов дойдет до ста, до ста пятидесяти тысяч, допустим, — чего никогда не будет — что они будут благодаря тебе связаны железной дисциплиной, что будут сражаться наилучшим образом, одушевленные мужеством отчаяния. Допустим. Но что это даст? Думаешь ли ты, что они победят четыреста тысяч легионеров, победивших царей Азии и Африки, являющихся гражданами и собственниками: ведь они будут с величайшим ожесточением биться с вами — рабами, лишенными всякого имущества и несущими им разорение. Вы будете сражаться, движимые отчаянием, они — инстинктом самосохранения; вы — за права, они — за сохранение собственности. Превосходя вас численностью, они найдут в каждом городе, в каждой муниципии союзника, вы же — врага. В их распоряжении будут все богатства государственной казны и, что еще важнее, богатства патрициев, с ними авторитет римского имени, мудрость опытных полководцев, интересы всех городов и всех граждан, бесчисленные корабли республики и вспомогательные войска со всего света. Твоего мужества, твоей твердости, твоего великого ума достаточно будет для того, чтобы внести порядок и дисциплину в толпу варваров, упрямых, диких, уроженцев самых различных стран. Я это только предположил, но и это невозможно. Ты — я это признаю — с твоей твердой волей, с твоим умом вполне способен командовать войском, но ты добьешься лишь того, что скроешь недостатки твоего войска, как скрывают язвы на теле, чтобы поколебать у противника надежду на победу. Но, проявив чудеса проницательности и доблести, одержишь ли ты победу?

— Ну так что же! — воскликнул Спартак с беспечностью великого человека. — Я встречу славную смерть за правое дело, и кровь, пролитая нами, оплодотворит поле свободы, выжжет новое позорное клеймо на лбу угнетателей, родит бесчисленных мстителей. Вот самое лучшее наследство, которое можно оставить потомкам: пример для подражания!

— Великое самоотвержение, но бесплодная и ненужная жертва! Теперь, когда я тебе показал, что средства, которыми ты можешь располагать, недостаточны для достижения цели, я тебе докажу, что самая цель — плод возбужденной фантазии, неуловимый для человечества призрак, который издали кажется близким и живым, но чем более ты его настигаешь, тем дальше уходит он от тебя; и когда ты думаешь, что вот-вот поймал его, он исчезает у тебя на глазах. С тех пор как человек покинул леса и стал жить в обществе, исчезла свобода и возникло рабство. И даже в самой нашей римской республике, основанной на власти народа, ты видишь, что вся власть теперь полностью зажата в кулаке небольшой кучки патрициев, владеющих всеми богатствами, а следовательно, и всей силой, и сделавших власть над республикой наследственной в своей среде. Разве свободны четыре миллиона римских граждан, у которых нет хлеба, нет крова, нет плаща, чтобы укрыться от зимних холодов? Он — рабы первого, кто пожелает купить их голос; право голоса — единственное наследство, единственное богатство этих нищих повелителей мира. Поэтому «свобода» — это слово, лишенное смысла, это струна, которая всегда звучит в душе масс и часто, если уметь заставить ее звучать, помогает именно тирану. Я — ты видишь это, Спартак, — страдаю от высокомерной спеси патрициев, я сочувствую горю и несчастьям бедных плебеев. Но я вижу, что только на гибели первых может быть основано благополучие последних; для того, чтобы уничтожить господство касты олигархов, надо подлаживаться к страстям народа, но держать его в узде, руководить им с железной твердостью и с величайшей властностью. И так как человек человеку волк, так как человеческий род судьбой разделен на волков и ягнят, на коршунов и голубей, на пожирающих и пожираемых, то я уже сделал свой выбор и поставил себе задачу: захватить власть и переставить судьбы обеих сторон, сделав угнетателей угнетенными, пожирающих — пожираемыми.

— Значит, ты. Цезарь, одушевлен отчасти моими же чувствами.

— Да, и я чувствую сострадание к гладиаторам и жалость к рабам, к которым я всегда милостив. Когда я устраивал народу зрелища, то я никогда не позволял, чтобы гладиаторы варварски убивали друг друга ради удовлетворения диких инстинктов плебса; но для достижения цели, которую я себе поставил, — если только я сумею достичь ее — мне необходимо гораздо больше искусства, чем насилия, ловкости — больше, чем силы, смелости и осторожности одновременно, как неразлучных спутников на опасном пути. Я чувствую, что мне суждено достигнуть большой высоты, я хочу ее достигнуть и достигну. И так как мне выгодно использовать встречающиеся на пути силы, подобно реке, которая, собирая в свое лоно все попадающиеся на ее пути потоки, впадает в море, бурная и могучая, то я обращаюсь к тебе, Спартак: желаешь ли ты оставить безумную мысль о невозможном восстании и стать вместо этого помощником и спутником Цезаря? У меня своя звезда — Венера, моя прародительница, которая ведет меня по тропе жизни и предвещает мне высокую судьбу. Раньше или позже я получу управление какой-либо провинцией и начальство над легионами, я буду одерживать победы, получать триумфы, я стану консулом, буду сокрушать троны, покорять народы и подчинять государства…

Цезарь был в чрезвычайном возбуждении; его лицо, озаренное блеском сверкающих глаз, взволнованный голос и решительный тон, полный глубокого убеждения, на мгновение очаровали Спартака.

Цезарь остановился, и Спартак, освободившись от власти красноречия своего собеседника, спросил строгим глубоким голосом:

— А потом?

В глазах Цезаря сверкнула молния, и он, побледнев от волнения, дрожащим голосом, но решительным тоном ответил:

— И потом.., власть над всем миром! Короткое молчание последовало за этими словами.

— Так брось же это дело, — сказал Цезарь спустя несколько мгновений, совершенно успокоившись. — Оно обречено на гибель при самом зарождении. Метробий сейчас донесет обо всем консулам. Убеди своих товарищей по несчастью перетерпеть все, с тем, чтобы у них осталась надежда завоевать свои права путем законным, а не с оружием в руках. Будь моим другом и последуй за мной в моих походах; ты получишь начальство над храбрыми бойцами и тогда сумеешь показать в полном блеске необыкновенные способности, которыми тебя одарила природа…

— Невозможно! Невозможно!.. — возразил Спартак. — От всей души благодарю тебя, Кай Юлий, за оценку, данную мне тобой, и за твое великодушное предложение; я должен идти путем, указанным мне судьбой, я не могу и не желаю покинуть своих братьев по рабству. Если боги на Олимпе управляют судьбами людей, если там, наверху, еще существует справедливость, — ибо на земле ее больше нет, — то наше дело не погибнет. Если же люди и боги будут сражаться против меня, я, как Аякс, сумею пасть не покорившись, мужественно и спокойно.

Цезарь снова испытал чувство восхищения. Взяв руку Спартака, он крепко пожал ее и сказал:

— Да будет так. Если таково твое бесстрашие, я тебе предвещаю счастливую судьбу, ибо я знаю, насколько бесстрашие души помогает избегать несчастий. Счастье, играющее во всех делах большую роль, в делах военных меняет свое лицо очень быстро. Сегодня вечером твое дело накануне окончательного провала, а если фортуна повернется к тебе лицом, оно легко может оказаться завтра очень близким к успеху и триумфу. А теперь поспеши в Капую: я не могу и не должен помешать Метробию отправиться к консулам и разоблачить ваш заговор. Ты же постарайся, если счастье на твоей стороне, попасть в Капую раньше, чем гонцы Сената… Прощай.

— Пусть боги тебе покровительствуют, Кай Юлий.., и.., прощай. Понтифик и рудиарий снова пожали друг другу руки и молча спустились по пустынной улице к кабачку Венеры Либитины.

— Цезарь уплатил по счету и пошел домой в сопровождении своего раба.

Спартак, созвав своих товарищей, стал давать каждому самые срочные приказания: Криксу поручил уничтожить всякие следы заговора среди гладиаторов Рима; Арториксу — мчаться в Равенну к Гранику; а сам он и Эномай, оседлав двух сильных коней и взяв с собой пять талантов из кассы Союза угнетенных, чтобы иметь возможность в пути купить новых лошадей, во весь опор поскакали через Капуанские ворота в Капую.

Что касается Цезаря, то он, дойдя до дому, узнал, что Метробий, загоревшийся пламенной любовью к отечеству вследствие новых возлияний фалернского и встревоженный долгим отсутствием Цезаря, пошел прямехонько, как он сказал, но зигзагами и извилисто, согласно свидетельству привратника, к консулу спасать республику.

Цезарь долго стоял погруженный в глубокое раздумье. Потом сказал про себя:

— Теперь гладиаторы и гонцы Сената будут состязаться в беге, и как знать, кто придет первым?

И после короткого размышления добавил:

— Как часто от самых ничтожных обстоятельств зависят самые важные события!.. В данном случае все зависит от лошади!

Глава 10

Восстание

Капуя, богатая, веселая столица Кампаньи — самой плодородной, самой цветущей и самой красивой провинции во всей Италии, в период, к которому относятся описываемые события, значительно утратила свое прежнее великолепие и могущество, которое делало ее до похода Ганнибала в Италию соперницей Карфагена и Рима.

Когда Ганнибал одержал над римлянами победы у Требии и Тразименского озера и нанес им окончательное поражение при Каннах, Капуя перешла на сторону победителя, сделавшего из этого очаровательного города базу для своих последующих военных операций. Но очень скоро Ганнибал был побежден, и с его поражением закатилась звезда Капуи. Римляне частью перебили жителей, частью изгнали, частью продали в рабство, а город заселили колонистами из окрестностей — горцами и землепашцами, которые оставались верны Риму.

С того времени прошло сто тридцать восемь лет. Могучие усилия Суллы, созданные им вокруг Капуи колонии легионеров, вернули этому городу до некоторой степени былое благосостояние. Имея до ста тысяч жителей, опоясанная чрезвычайно крепкими стенами, с прекраснейшими улицами, великолепными храмами, богатыми базиликами, грандиозными портиками, дворцами, термами и амфитеатрами, Капуя своим внешним видом не только соперничала с Римом, но и превосходила его. Небо, сияющее над Капуей вечной улыбкой, и чудный мягкий климат увеличивали ее прелесть. В этом отношении природа не была так щедра для семи холмов, на которых высился великолепный вечный город Ромула.

20 февраля 680 года, в час, когда солнце, сплошь закутанное массой облаков, розовых, белоснежных, ярко-красных, переливавшихся фосфорическим светом, медленно заходило за вершины холмов, в Капуе наблюдалось обычное при наступлении вечера движение народа. Рабочие заканчивали свою работу, лавки закрывались.

Граждане, проходившие по широкой великолепной Албанской улице, останавливались в изумлении при виде мчавшегося во весь опор со стороны Аппиевой дороги отряда из десяти всадников с декурионом во главе. Лошади были покрыты грязью и пылью, из ноздрей их шел пар, удила были сплошь в пене, — все показывало, что всадники очень спешили и везли какое-то важное известие.

— Клянусь скипетром Юпитера Тифатинского! — сказал один гражданин своему спутнику, — такую скачку я видел только много лет назад, когда гонцы доставили известие о победе, одержанной Суллой здесь, в окрестностях храма Дианы Тифатинской над консулом Норбаном, сторонником Мария.

— По-видимому, они из Рима, — сказал один кузнец, снимая кожаный фартук, какие обыкновенно носили люди его профессии.

— Должно быть, новость какая-нибудь? — Или открыты наши планы? — сказал вполголоса, страшно побледнев, один молодой гладиатор своему товарищу.

Подъехав к дому префекта Меция Либеона, который управлял городом от имени римлян, всадники остановились. Декурион, соскочив с лошади, вошел в портик и потребовал, чтобы его немедленно допустили к префекту, которому он должен передать очень важные письма от римского Сената.

Между тем вокруг всадников собрались любопытные: одни дивились, в какое жалкое состояние привела людей и лошадей бешеная скачка, другие судачили насчет причин прибытия этого вооруженного отряда, третьи старались завязать беседу с солдатами.

Но все попытки и догадки праздных капуанцев не приведи ни к чему; из скудных и отрывистых слов, которые им удалось вытянуть у солдат, они могли только узнать, что отряд прибыл из Рима: факт, усиливавший любопытство толпы, но нисколько не разъяснявший загадки В это время несколько рабов спешно вышли из дома префекта и бегом направились по разным направлениям.

— Ого! — воскликнул один капуанец. — Дело, как видно, серьезное.

— Чтобы узнать это, — воскликнул продавец мазей, толстый, жирный, с красным лицом, — чтобы узнать это, я охотно дал бы десять банок моих лучших румян!

— Клянусь крыльями Ириды, вестницы богов! Что я там вижу?

— Где? где?

— Да вон, на углу Албанской улицы…

— Да помогут нам вышние боги! — воскликнул, бледнея, торговец мазями. — Ведь это военный трибун!

— Да, конечно!.. Это — он… Тит Сервилиан…

— Что это значит?..

— Да защитит нас Диана!

В то время, как военный трибун Тит Сервилиан входил в дом префекта, вдоль акведука, доставлявшего в Капую воду с соседних холмов, двигались, тяжело дыша, покрытые грязью и пылью, два человека огромного роста, в которых, по их одежде и оружию, можно было узнать гладиаторов.

Это были Спартак и Эномай. Выехав из Рима ночью с 15-го на 16-е февраля, они мчались во весь карьер, меняя лошадей на каждой почтовой станции. Вскоре их нагнал декурион, он с десятью солдатами мчался в Капую предупредить префекта о готовящемся восстании. Поэтому оба гладиатора должны были не только отказаться от возможности обмена лошадей, но даже были вынуждены по временам оставлять Аппиеву дорогу и ехать по боковым.

Тем не менее им удалось купить двух лошадей у одного колона, и они поскакали далее по проселочным дорогам. То блуждая, то наверстывая время скачкой напрямик, через поле, гладиаторы успели попасть на дорогу, ведущую из Ателлы в Капую.

Они надеялись, что перегнали уже на час гонцов Сената, как вдруг, приблизительно в семи милях от Капуи, лошадь Спартака, совершенно обессилев, упала навзничь, увлекая с собою седока; при этом неожиданном падении левая рука рудиария, которой он пытался поддержать бедное животное, оказалась вывихнутой.

Физическая боль, которую испытывал Спартак, была ничто в сравнении с его душевными муками. Это непредвиденное несчастье привело его в отчаяние; он надеялся добраться до школы Лентула Батиата на полчаса раньше своих врагов, а теперь должен прибыть после них, и присутствовать при окончательном разрушении того здания, которое он воздвиг неустанным и усердным пятилетним трудом.

Вскочив на ноги, Спартак испустил вздох, похожий на рев смертельно раненого льва, и воскликнул отчаянным голосом:

— Ах, клянусь Эребом!.. Все кончено!..

Эномай ощупал Спартака, словно желая убедиться, что ничего серьезного с ним не произошло.

— Что ты говоришь?.. — ответил Эномай. — Как это все может быть кончено, пока у нас руки свободны от цепей и мечи у нас в руках?

Спартак погрузился на некоторое время в молчание; затем, устремив взор на лошадь Эномая, сказал:

— Семь миль… Нам оставалось проехать только семь миль, а мы — да будут прокляты враждебные нам боги! — должны отказаться от всякой надежды прибыть во-время!.. Если бы твой конь мог нас провезти еще три или четыре мили, то остальные мы очень быстро прошли бы пешком; ведь мы выиграли у наших врагов час, кроме того им понадобится по меньшей мере еще час после прибытия гонцов, чтобы принять меры для разрушения наших планов.

— Соображение твое правильно, — заметил германец. — Но сможет ли это бедное животное везти нас двоих, да еще рысью, хотя бы только две мили?..

Осмотр несчастной лошади убедил их в ее совершенной непригодности. Она задыхалась. От нее шел пар, бока ее судорожно подымались и опускались. Было ясно, что и эта лошадь кончила бы тем же, чем и первая, поэтому после короткого совещания они решили бросить лошадь и пешком спешить в Капую.

Эти два изнуренных, ослабевших, несколько дней не евших человека шли с такой скоростью, что меньше, чем в полтора часа оказались у ворот города.

Здесь они ненадолго остановились — перевести дыхание и несколько успокоиться, чтобы не привлечь внимания стражи при воротах, которая могла уже получить приказ наблюдать за входившими в город и арестовывать подозрительных людей.

Они снова пустились в путь. У обоих лихорадочно бились сердца, они дрожали и чувствовали, как со лба катятся капли холодного пота — следствие невыразимой тревоги, приводившей в расстройство их душевные силы.

Когда они приблизились к воротам, сердце Спартака, никогда не трепетавшее пред лицом самых серьезных и страшных опасностей, билось теперь с такой силой, что он опасался, как бы оно не разорвалось.

Двое стражей спали, растянувшись на двух деревянных скамьях, трое были заняты игрой в кости, а двое болтали друг с другом, высмеивая прохожих и путников, входивших в город и выходивших оттуда.

Какой-то бедной старухе-крестьянке, которая несла несколько небольших головок мягкого сыру, уложенных в маленькие круглые корзинки из ивовых прутьев, один из легионеров сказал иронически:

— Рано ты идешь на рынок, старая колдунья!..

— Пусть боги вас охраняют! — смиренно ответила старушка, продолжая свой путь.

— Посмотри-ка на нее и скажи, — воскликнул насмешливо другой легионер, — разве она не похожа на Атропос, самую старую и самую страшную из трех Парок!.. А ее лицо не кажется ли тебе похожим на папирус, скоробившийся от огня?..

— Я не взял бы в рот ее свежего сыра, даже если бы она в придачу дала мне двадцать сестерций!

В этот момент Спартак и Эномай, с трепетом в сердце, с мертвенными лицами, стараясь казаться ниже ростом, переступили ворота, и один из легионеров сказал:

— А вот и почетный конвой Парки!..

— Эх, клянусь Юпитером Стагором, эти двое грязных и худых бродяг-гладиаторов совсем как будто вышли из Стикса!

Спартак и Эномай молча и смиренно продвигались вперед и уже прошли первую арку ворот, внутри которой была подвешена кверху посредством специальных цепей спускная решетка, пересекли проход, где помещалась лестница, ведущая к земляной насыпи и в караульные помещения, и уже готовились войти под вторую арку, в которой собственно и находились ворота в город, как вдруг со стороны города навстречу им появился центурион в сопровождении тридцати легионеров в полном вооружении — в шлемах, в латах, со щитами, копьями, мечами и дротиками. Центурион держал в руке жезл — знак своего звания. Войдя под арку ворот, он закричал так, как кричат при военной команде:

— К оружию!

При звуках этого голоса сторожевые легионеры поспешно вскочили и с быстротой, какой от них нельзя было ожидать, выстроились по-военному в боевой фронт.

У Спартака и Эномая, задержанных по знаку центуриона, сжались от отчаяния сердца, они отступили назад на несколько шагов и обменялись быстрым взглядом. Рудиарий успел удержать правую руку германца, уже схватившегося за рукоятку меча.

— Разве так несут охрану, негодяи? — строго спросил центурион. Глубокая тишина наступила в проходе ворот. — Так стерегут, лентяи?

И с этими словами он ударил жезлом одного из спавших на скамьях легионеров, который поднялся медленнее, чем его товарищ, и опоздал занять место в строю.

— А ты, — прибавил он, обращаясь к начальнику, стоявшему в сильном смущении на левом фланге ряда, — а ты, Ливии, очень плохо исполняешь свои обязанности и не следишь за дисциплиной; я лишаю тебя звания начальника этого поста, подчиняйся теперь Луцию Мединию, командующему новым отрядом, который я сам привел для усиления охраны этих ворот. Гладиаторы, — добавил тут же центурион, — угрожают восстанием, которое, как удостоверяют гонцы Сената, может оказаться очень серьезным. Поэтому надо опустить решетку, запереть ворота, быть настороже, как во время войны, расставить часовых.

В то время, как новый начальник поста распределял в Две шеренги своих двадцать четыре человека, центурион повернулся к Спартаку и Эномаю и спросил их, нахмурив брови:

— Вы гладиаторы?

— Гладиаторы, — твердым голосом ответил Спартак, с трудом скрывая тревогу и отчаяние.

— Из школы Лентула, конечно?

— Ты ошибаешься, доблестный Попилий, — возразил Спартак, — мы на службе у префекта Меция Либеона.

— Ты меня знаешь? — спросил центурион Спартака.

— Я видел тебя много раз в доме нашего господина.

— В самом деле, — сказал Попилий, вглядываясь в обоих гладиаторов. В наступившей уже темноте он мог разглядеть лишь их гигантские фигуры, но не мог различить их черты, — в самом деле, мне кажется…

— Мы два германца, специально назначенных на службу к благородной матроне Лелии Домиции, супруге Меция, носилки которой мы всегда сопровождаем.

Спартак за четыре года жизни в Капуе привлек в Союз угнетенных несколько гладиаторов, принадлежавших к патрицианским семьям города, и поэтому очень хорошо знал двух гладиаторов — германцев гигантского роста, которые были собственностью префекта Меция Либеона. Пользуясь темнотой, он ухватился за эту хитрость, она открывала ему путь к спасению.

— Верно! — сказал центурион. — Ты говоришь правду!.. Теперь я вас узнаю…

— Даже.., представь себе.., я вспоминаю, что тебя встречал, — заметил Спартак с невинным видом, — в полночь у входа в дом трибуна Тита Сервилиана, куда мы двое провожали Домицию на носилках. Да, эти таинственные ночные поездки нашей госпожи так часты, что…

— Молчи ты, ради твоих варварских богов, грязный варвар! — воскликнул Попилий, которому пришлось далеко не по вкусу то, что в присутствии легионеров говорили в таком духе о далеко не безупречном поведении жены префекта.

И спустя мгновение, в течение которого оба гладиатора не могли удержаться от вздоха удовлетворения, центурион спросил Спартака:

— А откуда вы идете теперь?

Спартак на миг растерялся, но потом естественным тоном ответил:

— Из Куманской виллы нашего господина, куда мы провожали транспорт драгоценной утвари.

Помолчав минуту, центурион спросил гладиаторов:

— А вы ничего не знаете об этом восстании, задуманном в школе Лентула Батиата?

— А откуда нам знать об этом? — ответил Спартак тоном простодушного человека, которому неприятно говорить о непонятных для него вещах. — Если бы задорные и буйные ученики Лентула решились на какое-либо сумасбродство, то они, конечно, не пришли бы говорить об этом с нами; ведь они завидуют нашему счастью. Нам очень хорошо у нашего превосходного господина.

Это было правдоподобно, и слова Спартака были настолько естественны, что они убедили центуриона.

Однако он счел нужным сказать:

— Хотя я не верю в восстание гладиаторов, но мой долг принять все зависящие от меня меры предосторожности. Поэтому я вам приказываю сдать мечи… Все-таки вы, гладиаторы, подлые люди, способны на все… Подайте сюда ваши мечи!..

При этом приказе вспыльчивый и неосторожный Эномай едва не сделал напрасными все усилия Спартака и не разрушил все безвозвратно.

Рука германца яростно схватилась за обнаженный уже меч, когда Спартак, взявши его меч за лезвие правой рукой и в то же время левой рукой извлекая из ножен свой собственный — почтительно подал оба меча центуриону; при этом он, чтобы помешать Эномаю разразиться какой-либо вспышкой, поспешил сказать:

— Ты нехорошо делаешь, Попилий, сомневаясь в нас, и едва ли за твое недоверие префект, наш господин, будет тебе благодарен. Во всяком случае, вот тебе наши мечи и позволь нам вернуться в дом Меция.

— В том, что я сделал, презренный гладиатор, я отдам отчет твоему господину, а теперь убирайтесь оба отсюда!

Спартак сжал правую руку дрожавшего от ярости Эномая и, поклонившись центуриону, вошел в город вместе с германцем.

По мере того как оба гладиатора продвигались по Албанской улице, где царило необычайное движение, они все более убеждались, что план их провалился, что несмотря на все усилия, они слишком поздно попадут в школу гладиаторов.

Едва отойдя от ворот на выстрел из лука, они бегом помчались к школе Лентула Батиата.

Это заведение находилось в одном из наиболее отдаленных кварталов города, у самой городской стены.

Оно состояло из многочисленных строений, мало отличавшихся друг от друга внешним видом. Все эти группы строений, имея одинаковое назначение, были одинаково разделены на четыре части обширными внутренними дворами, в центре которых гладиаторы упражнялись, когда не было дождя; в дождливую погоду они занимались гимнастикой и фехтованием в специально для этого приспособленных залах.

В четырех частях каждого строения в длиннейшие коридоры выходил бесконечный ряд маленьких комнат, каждая из которых едва могла вмещать одного человека, и внутри этих клетушек на ложах из сухих листьев или соломы спали гладиаторы.

В каждом строении кроме зал для фехтования имелась небольшая зала, отведенная под склад гладиаторского оружия. В этих залах, запиравшихся железными решетками и прочными массивными дверями из дуба, хранились мечи, щиты, ножи и трезубцы, — словом, всякое оружие, которым ланиста должен был снабжать своих гладиаторов, когда они шли в амфитеатры.

Восемнадцать или двадцать домов школы соединялись друг с другом узкими дорожками и тропинками, которые когда-то составляли часть города, но после попытки к восстанию, происшедшей за двадцать восемь лет до описываемого нами времени, по инициативе одного римского всадника, Веция или Минуция, всю территорию школы обнесли стеною. Стена была высотой в одних местах в двадцать восемь, а в других в тридцать футов, и, таким образом, школа представляла собой крепость внутри большого города.

В этот вечер, 20 февраля, почти все гладиаторы остались — вещь странная и необычная — в помещениях школы: одни в фехтовальных залах упражнялись в нападении и защите деревянными мечами, единственным и безвредным оружием, пользование которым им было дозволено: другие во дворах занимались гимнастическими упражнениями, некоторые, распевая варварские загадочные песни, слов которых их сторожа не понимали, группами прогуливались по тропинкам, соединявшим разные строения школы; иные, наконец, толпились в коридорах или же располагались спать в своих клетушках.

Сколько эти несчастные ни старались казаться рассеянными и равнодушными, всякому, кто внимательно следил бы за их движениями и лицами, легко было понять, что все они находятся в тревожном ожидании какого-то серьезного и чрезвычайного события.

— Разве сегодня гладиаторы не выйдут на прогулку? — спросил один сторож.

— А кто же их знает? Почему это сегодня они собираются провести вечер внутри школы?

— Это будет очень скучный вечер для их отвратительных любовниц, которые напрасно будут их ждать в соседних кабаках и трактирах.

— Клянусь могуществом Корнелия Суллы, это в самом деле странно!

— Настолько странно, что — сказать тебе по секрету — я этим несколько озабочен.

— Ты боишься какого-нибудь восстания?

— Как сказать.., я не верю в его возможность… Но какая-нибудь смута… Кто знает?.. Ропот… И, сказать тебе по правде, я не только боюсь этого, но и жду.

— Ах, клянусь фуриями ада, у меня руки зудят! И если… Но здесь легионер остановился и сделал знак своему товарищу замолчать, так как за спиной последнего появился директор и владелец школы Лентул Батиат.

При приближении Лентула оба легионера почтительно поклонились ему.

— Не знает ли кто-нибудь из вас, — спросил Лентул, — по какой причине гладиаторы почти все остались внутри школы а этот час, когда обычно школа пустует?

— Не знаю… — пробормотал один из легионеров.

— Мы сами не менее тебя удивлены, — ответил с большей откровенностью другой.

— Что же, однако, происходит? — спросил, нахмурив брови, Батиат. — Не затевается ли что-нибудь?

Ответа не последовало, но ответ торговцу гладиаторами принес вольноотпущенник префекта, который явился к Лентулу от своего господина предупредить об опасности, угрожавшей не только школе, но городу и республике. Префект советовал Лентулу тщательно охранять и защищать от всякого нападения склады оружия, закрыть все ворота школы и обещал прислать не позже чем через полчаса трибуна Тита Сервилиана с двумя когортами и с значительным отрядом городской милиции.

При этом известии, Лентул Батиат сперва онемел от изумления; он не двигался, ничего не говорил, словно впал в беспамятство; кто знает, как долго бы оставался он в этом состоянии, если бы окружающие не привели его в себя, требуя принять энергичные меры против грозящей опасности.

Придя в себя, Лентул приказал немедленно вооружиться двумстам пятидесяти легионерам и двумстам пятидесяти рабам, приставленным к обслуживанию школ. Они должны были это сделать незаметно для гладиаторов. Затем все поспешили к Фортунатским воротам, служившим для сообщения школы с той частью города, где находился храм Фортуны Кампанской. Здесь Лентул отдал дальнейшие распоряжения.

Между тем как напуганный Лентул принимал эти меры предосторожности, прибыл Тит Сервилиан, молодой человек двадцати восьми, лет, крепкого телосложения, относившийся с презрением к опасности, но чересчур самонадеянный и опрометчивый; во главе одной из двух когорт, находившихся в его распоряжении для удовлетворения всех нужд префекта, он подошел к школе.

— Ах! — сказал Лентул с глубоким вздохом удовлетворения. — Да, защитит тебя Юпитер и да поможет тебе Марс!.. Добро пожаловать!

— Расскажи, расскажи мне, что там делалось до сих пор!.. Где бунтовщики?

— До настоящего момента не было никакого движения, никакого признака мятежа.

— Что ты пока сделал? Какие распоряжения дал?

Лентул вкратце сообщил трибуну данные им распоряжения и целиком положился на его мудрость, заявив, что он готов слепо повиноваться его приказам.

Тит Сервилиан, немного подумав над тем, что нужно делать, усилил каждый из отрядов, посланных раньше Лентулом для охраны оружия и ворот, двадцатью своими легионерами. Он приказал закрыть все ворота кроме Фортунатских, где остался сам с главными силами, доходившими до двухсот шестидесяти легионеров.

Пока исполнялись эти распоряжения, среди гладиаторов распространилось сильное волнение. Они собирались огромными, все растущими толпами во дворах и громко говорили между собой.

— Запирают склады оружия!..

— Значит нас предали!..

— Все известно!..

— Мы пропали!..

— Если бы по крайней мере был здесь Спартак!..

— Ни он, ни Эномай не прибыли; их распяли в Риме!..

— Не везет нам!..

— Проклятие не праведным богам!..

— Запирают ворота!..

— А у нас нет оружия!..

— Оружия!.. Оружия!..

— Кто даст нам оружие?..

В короткое время возгласы этих десяти тысяч голосов, ревущих, ругающихся, проклинающих, выросли подобно грому и стали страшными, как гул моря в бурю. Только благодаря совместным усилиям начальников легионов и когорт, которых назначил Спартак, гладиаторы начали успокаиваться и возвращаться, согласно данным им приказам, каждый в свою когорту.

Таким образом, когда мрак окутал землю, на этих двадцати огромных дворах, где только что царили беспорядок, крики и отчаяние, теперь господствовали совершенный покой и глубокая тишина.

На каждом из дворов собралась когорта гладиаторов, которые стояли молча и с трепетом ожидали решения; его должны были вынести начальники, собравшиеся в это время на совещание в одной из фехтовальных зал.

Все это происходило как раз в тот момент, когда Спартак и Эномай, добравшись после стольких усилий и опасностей до школы Лентула, остановились, увидев невдалеке от себя пики, копья, мечи и шлемы, сверкавшие в темноте при свете смоляного факела.

— Это легионеры! — сказал вполголоса Эномай Спартаку.

— Да, — ответил тот, чувствуя, что сердце у него разрывается при этом зрелище.

— Значит слишком поздно… Школа окружена… Что нам делать?

— Подожди!

И Спартак, напрягая слух, чтобы уловить малейший отдаленный голос или шум, внимательно следил за движением факела, который все удалялся и скоро совсем исчез из виду.

Тогда Спартак сказал Эномаю:

— Стой и молчи.

С величайшей осторожностью он двинулся к тому месту, где раньше прошли римские легионеры. Сделав шесть или семь шагов, фракиец прислушался, он уловил тихий шепот и поднес правую руку к глазам. Обостряя таким образом зрение и напрягая все свои силы, он спустя мгновение мог различить темную массу, двигавшуюся в конце улицы. Он осторожно вернулся на прежнее место и, взяв Эномая за руку, спустился по этой уличке. Затем он повернул налево и, сделав десять шагов по, этой повой тропинке, остановился и, торопливо, вполголоса, сказал своему товарищу:

— Они только что начали окружение школы, они еще не закончили его; теперь они размещают отряды солдат на каждом перекрестке улицы; мы лучше знаем эти запутанные тропинки и достигнем минут на десять раньше их той стены, которая окружает школу со стороны города. В этом месте стена старая, не выше двадцати восьми футов, там мы и проберемся в школу.

Таким образом, этот необыкновенный человек, с удивительным спокойствием и мужеством, отчаянно боролся против враждебной судьбы.

Действительно все произошло так, как он предвидел, и скоро Спартак с Эномаем, быстро скользя по темным запутанным дорожкам, достигли стены школы в намеченном месте. Здесь Эномай, с ловкостью, которой нельзя было в нем предполагать при его гигантской фигуре, начал карабкаться на стену, нащупывая выступы и острые концы камней, лишенные штукатурки. Очень скоро он добрался до верха стены и начал спускаться по другой стороне.

Спартак, как только германец начал скрываться из его глаз, схватился правой рукой за острый конец выступавшего из стены камня и начал подыматься по этой неудобной лестнице. Когда он, забыв о вывихе левой руки, пустил и ее в дело, сильный крик боли вырвался из его уст, и несчастный упал навзничь на землю.

— Что случилось, Спартак? — спросил приглушенным голосом Эномай, который уже спрыгнул со стены на двор школы.

— Ничего… — ответил рудиарий. Собрав всю свою волю, он, не обращая внимания на страдания, которые причиняла сильно распухшая рука, снова начал с ловкостью серны взбираться на стену. — Ничего… Моя вывихнутая рука…

— Ах, клянусь всеми змеями ада! — воскликнул, с трудом заглушая свой голос, Эномай. — Ты прав!.. Мы об этом не подумали… Обожди меня, я снова поднимусь на верх стены, чтобы помочь тебе.

И с этими словами он действительно собрался подняться, но услышал голос Спартака, повторявшего:

— Ничего… Ничего… Не двигайся… Я мигом доберусь к тебе.., без всякой помощи…

При последних словах его мужественная фигура действительно показалась наверху стены, а через некоторое время Эномай увидел, как фракиец быстро спускался с камня на камень, с расщелины на расщелину, точно по лестнице, и наконец спрыгнул на землю.

Эномай поспешно направился к Спартаку и хотел осведомиться о состоянии его руки, но остановился, пораженный видом рудиария. Посиневшее лицо и остекленевшие, широко раскрытые глаза делали его похожим скорее на привидение, чем на человека.

— Спартак!.. Спартак!.. — вполголоса окликнул его германец. И грубое лицо этого дикаря осветилось таким выражением нежности, на которое его никак нельзя было считать способным. — Спартак.., ты слишком страдаешь.., больше, чем может вынести человек… Спартак.., ты упадешь в обморок… Садись сюда.

С этими словами Эномай любовно сжал фракийца в объятиях и усадил его на большой камень, прислонив спиной к стене.

Спартак действительно был в изнеможении от физических и моральных страданий, терзавших его в течение пяти последних дней. Его лицо стало похоже на лицо трупа, на нем выступили капли пота, в то время как лоб оставался холодным как мрамор; бледные губы судорожно подергивались, и едва слышные стоны вырывались по временам из-за крепко стиснутых зубов. Едва Эномай прислонил его к стене, как Спартак склонил голову на плечо и застыл Он казался мертвым.

Суровый германец, неожиданно превратившийся в сестру милосердия, растерянно смотрел на друга, не зная что предпринять. Наконец он взял левую руку Спартака за кисть и, тихонько приподняв ее, откинул рукав туники. Рука сильно вздулась и опухла. Эномай решил, что надо сейчас же перевязать руку и начал отрывать край своего плаща.

Неосторожное прикосновение к руке причинило Спартаку сильнейшую боль; он застонал и медленно открыл глаза.

Едва придя в сознание, он осмотрелся кругом и, поднявшись на ноги, воскликнул насмешливым голосом:

— Вот так герой!.. Клянусь Юпитером Олимпийским, Спартак превратился в жалкую бабу! Наших братьев убивают, наше дело окончательно гибнет, а я падаю в обморок! Трус!

С трудом Эномай мог его убедить в том, что все кругом спокойно, что его обморок длился только две минуты и что состояние его руки очень тяжелое.

И говоря это, германец крепко перевязал руку Спартака. Обвязав более длинный конец повязки вокруг шеи, он придал руке горизонтальное положение на уровне груди и сказал:

— Теперь ты будешь страдать меньше. Спартаку достаточно одной правой руки, чтобы быть непобедимым.

— Лишь бы нам удалось достать мечи! — ответил фракиец, быстро направляясь к ближайшему дому.

Передняя зала оказалась пустой; пройдя ее, они вошли во двор. Там молча стояли, собравшись в когорты, пятьсот гладиаторов.

Неожиданное появление Спартака и Эномая вызвало громкие крики радости.

— Тише! — закричал сильным голосом Спартак.

— Тише! — повторил Эномай.

— Молчите и стойте в боевом порядке, теперь не время для пустые криков, — прибавил рудиарий.

И как только снова настала глубокая тишина, он спросил:

— Где трибуны, центурионы, начальники?

— В соседнем здании Авроры, совещаются что делать дальше, — ответил один из деканов, — так как школа окружена римскими когортами, и склады оружия охраняются многочисленными отрядами легионеров.

— Я знаю, — ответил Спартак и, обращаясь к Эномаю, добавил:

— Идем в школу Авроры.

Затем громко сказал гладиаторам:

— Ради всех богов неба и ада, я приказываю вам соблюдать порядок и тишину.

Выйдя из старой школы (так называлось здание, в котором они задержались на эти несколько минут), они направились к другому зданию, носившему название школы Авроры, и быстро вошли в фехтовальный зал, где около двухсот главарей гладиаторов — трибунов, центурионов и членов верховного штаба Союза угнетенных — обсуждали план, который следовало принять в этот опасный момент.

— Спартак! — воскликнуло несколько голосов при появлении рудиария.

— Мы погибли! — сказал гладиатор, председательствовавший на собрании.

— Нет еще, — сказал Спартак, — если мы захватим хоть один склад оружия.

— Но как мы сможем это сделать?

— Есть у нас факелы? — спросил Спартак.

— У нас имеется их триста пятьдесят или четыреста.

— Вот наше оружие! — воскликнул Спартак, глаза которого вспыхнули радостью. — Среди всех десяти тысяч гладиаторов, собранных в этой школе, вы, несомненно, самые смелые. Сегодня вечером вы должны доказать своей отвагой и львиным мужеством, что ваши товарищи по несчастью не ошиблись в выборе своих начальников. Готовы ли вы на все?

— На все готовы! — ответили решительно, как один человек, двести гладиаторов.

— Готовы ли вы, если понадобится, сражаться безоружными против вооруженных и быть перерезанными, как овцы?

— Готовы на все! — ответили в один голос двести гладиаторов.

— Тогда скорей!.. Соберите все факелы… Удвоим.., утроим их число, если это возможно, зажжем их и вооружимся ими. Бросившись на стражу ближайшего склада оружия, обратим ее в бегство, затем подожжем дверь и получим столько оружия, сколько нам нужно для достижения верной и окончательной победы. Нет, клянусь священными богами Олимпа, не все потеряно, пока есть еще вера в дело, не все потеряно, пока еще есть мужество! Напротив, победа обеспечена, если мы будем тверды в решении победить или умереть!

Сверкающие глаза рудиария, казалось, озаряли сверхъестественным светом его одухотворенное лицо. Вера и энтузиазм передались, подобно электрическому току, в сердца двухсот гладиаторов. Мигом они собрали разнообразные факелы — из пакли, пропитанной смолой и салом, из смолистых дощечек, соединенных в трубки и наполненных воспламеняющимся материалом, зажгли их и, яростно размахивая ими, как мечами, приготовились с этим жалким оружием встретить все опасности.

В это время центурион Попилий, усилив все сторожевые посты у ворот города, привел к школе гладиаторов триста с лишком легионеров и вместе с ними поступил под команду трибуна Тита Сервилиана. Одновременно подошло к Фортунатским воротам около семисот солдат городской милиции Капуи под непосредственным начальством префекта Меция Либеона.

Префект был человек пятидесяти лет, высокого роста, очень толстый, с свежим, румяным лицом, на котором с первого взгляда можно было прочесть любовь к миру, к покою, к эпикурейским наслаждениям за чашей и обедом.

Уже много лет руководя префектурой Капуи, он широко пользовался удобствами, доставляемыми этим высоким и завидным постом. Обязанности его в это спокойное время были очень легки. Поэтому грозовая туча, внезапно нависшая над городом, захватила его неподготовленным, поразила его как человека, пробужденного от приятного сна. Несчастный чиновник растерялся и запутался как цыпленок в куче пакли.

Однако серьезность положения, страх перед наказанием, энергичные настояния честолюбивой и решительной Домиции, его жены, и наконец советы отважного трибуна Сервилиана взяли верх, и Меций, даже не понимая хорошо, что происходит, не предвидя последствий отдаваемых им приказаний, решился, наконец, кое-что предпринять, сделать некоторые распоряжения.

Самым непредвиденным последствием этих распоряжений было то, что спешно собравшиеся и вооружившиеся солдаты городской милиции принялись сразу кричать, чтобы на бой их повел сам префект и что только ему они доверяют.

Сначала бедняга отказывался удовлетворить просьбу милиции со всей энергией, диктуемой ему страхом: он говорил, что он — человек тоги, а не меча, уверял, что его присутствие необходимо в доме префектуры для того чтобы все предусмотреть, обо всем позаботиться и распорядиться; однако под давлением капуанских сенаторов, криков милиции и упреков жены, несчастный должен был покориться и надеть шлем, латы, пояс с мечом. Не как начальник, который во главе войска идет сразиться с неприятелем, а как жертва, влекомая на заклание, двинулся он во главе капуанской милиции по направлению к гладиаторской школе.

Едва капуанские солдаты пришли к Фортунатским воротам, трибун Сервилиан, в сопровождении Попилия и Лентула Батиата, двинулся навстречу префекту и сказал, что необходимо устроить совещание для обсуждения плана ближайших действий.

— Да.., совещание, совещание.., мало сказать — держать совет.., нужно затем увидеть, все ли знают.., все ли могут… — сказал, сильно запутавшись, Меций, трудность положения которого увеличивалась еще тем, что он желал скрыть от других овладевший им страх.

— Потому что.., в конце концов… — продолжал он после минуты размышления, желая этим уверить, что он думал о чем-то:

— Я знаю все законы республики и при случае умею владеть также мечом.., и если для родины понадобится.., могу отдать свою жизнь, но руководить милицией.., так.., неожиданно.., не зная даже против кого.., как.., где.., потому что в общем.., если бы дело было против известного врага.., в открытом поле.., я знал бы, что делать.., что я умел бы делать.., но…

Его путанное красноречие иссякло. Как он ни искал, почесывая сперва ухо, потом нос, других слов, чтобы закончить свою речь, так ничего и не придумал; и, вопреки правилу грамматики, этим словом «но» бедный префект закончил свою речь.

Трибун Сервилиан улыбнулся; он хорошо знал характер префекта и понимал его затруднение. Для того, чтобы выручить префекта и в то же время сделать все, что он сам наметил, трибун сказал:

— Я думаю, что можно принять только один план для ликвидации заговора этого сброда: стеречь и защищать залы, где хранится оружие, запереть ворота школы и охранять их, чтобы помешать бегству гладиаторов, загородить все улицы и выходы в город. Обо всем этом я уже позаботился.

— И ты отлично сделал, доблестный Сервилиан, позаботившись об этом, — сказал с важным видом префект, очень довольный тем, что трибун своей предусмотрительностью избавил его от хлопот давать распоряжения и от ответственности за них.

— Теперь, — добавил Сервилиан, — у меня остается около ста пятидесяти легионеров. Соединив их с храбрыми милиционерами города, я мог бы решительно выступить против бунтовщиков, заставить их разойтись, рассеяться и вернуться в их клетки.

— Очень хорошо, превосходно задумано! Это как раз то, что я хотел предложить! — воскликнул Меций Либеон, которому казалось невероятным, что Сервилиан возьмет на себя руководство военной операцией.

— Что касается тебя, мудрый Либеон, то так как ты желаешь принять прямое участие в действиях…

— О.., когда ты здесь.., храбрый и опытный в сражениях, хочешь, чтобы я претендовал.., о, нет.., никогда не будет, чтобы я…

— Так как ты этого желаешь, — продолжал, прерывая префекта, трибун, — ты можешь остаться с сотней этих капуанских солдат у ворот школы Геркулеса, отстоящих отсюда на два выстрела из лука, чтобы охранять вместе с поставленными уже там легионерами выход…

— Но.., ты понимаешь, что.., в конечном счете, я человек тоги.., но тем не менее.., но если ты думаешь, что…

— А, я понимаю тебя: ты желал бы принять участие в схватке с этой чернью, к которой мы, может быть, будем вынуждены.., но все же охрана этих ворот является важным делом, и поэтому я прошу тебя принять на себя это задание.

И вполголоса, быстро проговорил почти на ухо Либеону:

— Ты не подвергнешься никакой опасности. Затем продолжал громко:

— Впрочем, если ты думаешь распорядиться иначе…

— Но нет.., нет… — сказал, несколько осмелев, Меций Либеон. — Иди разогнать бунтовщиков, иди, храбрый и прозорливейший юноша, я же пойду с сотней воинов к указанному мне посту, и если те попытаются выйти оттуда.., если они придут атаковать меня.., вы увидите.., они увидят.., им плохо придется.., хотя.., в конце концов, я человек тоги.., но я еще помню свои юношеские военные подвиги.., и горе этим несчастным…

Так бормоча и храбрясь, он пожал руку Сервилиану и в сопровождении солдат, поступивших в его распоряжение, направился к доверенному ему посту, скорбя в глубине души о печальном положении, в которое его поставили безумные бредни этих десяти тысяч мятежников.

Тем временем гладиаторы, колеблясь между надеждой и отчаянием, все еще оставались во дворах, в ожидании приказаний начальников, которые, вооружившись факелами, готовились овладеть во что бы то ни стало складом оружия в школе Геркулеса; вход в эту залу охранялся пятидесятью легионерами и рабами, решившимися защищать дверь от мятежников ценою жизни.

Но в ту минуту, когда Спартак, Эномай и их товарищи готовы были ворваться в коридор, который вел к зале с оружием, звук труб нарушил тишину ночи и печально пронесся по дворам, где собрались несчастные гладиаторы.

— Тише! — воскликнул Спартак, останавливая своих товарищей и приготовившись слушать.

Действительно, вслед за звуками труб раздался голос общественного глашатая, который от имени римского Сената требовал, чтобы бунтовщики разошлись и возвратились в свои камеры, предупреждая, что в случае неповиновения они будут разогнаны военной силой республики.

Объявление глашатая, как будто повторенное эхом соседних гор, уныло повторялось другими глашатаями у входов во все дворы, где находились гладиаторы.

Спартак с мрачным и страшным лицом, с глазами, опущенными б землю, постоял один миг, собираясь с мыслями, как человек, советующийся сам с собой. Наконец он обратился к своим товарищам и сказал достаточно громко, чтобы быть услышанным ими:

— Если атака, которую мы теперь предпримем, чтобы войти в соседнюю залу с оружием, удастся, то хранящихся там мечей хватит для того, чтобы завладеть остальными складами школы, и мы победим. Если же атака не удастся, нам останется только один выход для того, чтобы наше дело свободы не погибло окончательно. Старшие центурионы из обоих легионов должны отсюда уйти и вернуться к нашим товарищам. Если через четверть часа они не услышат звуков нашего гимна свободы, пусть предложат всем молча разойтись и вернуться в камеры: это будет знаком, что мы не смогли захватить оружие. Мы же в этом случае свалим на землю и подожжем калитку, находящуюся на расстоянии половины выстрела из лука от ворот школы Геркулеса и, добравшись до трактира Ганимеда, вооружимся там, чем можно, преодолеем все препятствия, какие встретятся, и в количестве ста, шестидесяти, тридцати, словом, все кто из нас останется в живых, разобьем лагерь на горе Везувии, подняв там знамя свободы. Туда по самым коротким дорогам, безоружные или вооруженные, группами или поодиночке пусть соберутся все наши братья; оттуда начнется война угнетенных против угнетателей.

И после очень короткой паузы, видя, что два старших центуриона не решались оставить место, где в данный момент была наибольшая опасность, он сказал:

— Армодий, Клувиан, именем верховного штаба приказываю вам идти!

Оба молодых человека наклонили головы и, скрепя сердце, удалились в разные стороны.

Тогда Спартак, повернувшись к своим товарищам, сказал:

— А теперь.., вперед!

И вместе с Эномаем, войдя первым в коридор, где находилась зала с оружием, с быстротой молнии бросился на легионеров, начальник которых, однорукий и одноглазый ветеран кричал:

— Вперед!.. Ну, вперед!.. Гнусные гладиаторы!.. Впер… Но он не смог кончить, так как Спартак, протянув во всю длину руку, вооруженную пылающим длинным факелом, ударил его в рот.

Старый ветеран испустил страшный крик и отступил. Солдаты тщетно старались поразить Эномая и Спартака, которые, действуя с яростью отчаяния неожиданным оружием, напирали на них и оттесняли от дверей склада.

В это время легионеры, под предводительством Тита Сервилиана, и капуанские милиционеры, разделенные на два отряда, под начальством центурионов, двинулись одновременно на три двора и начали метать дротики на безоружных, столпившихся в кучи гладиаторов.

Это был ужасный момент. Гладиаторы, страшно рыча и наполняя воздух проклятьями, гонимые этим густым дождем копий, отступали к разным выходам из двора, крича как бы в один голос:

— Оружия!.. Оружия!.. Оружия!..

Но дождь дротиков продолжал падать. Скоро отступление гладиаторов стало паническим, превратилось в бегство.

Тогда началась давка у выходов, толкотня в коридорах; гладиаторы укрывались в камерах, душили, топтали друг друга; послышались ругательства, дикие крики, просьбы и мольбы, стоны раненых и умирающих.

Избиение гладиаторов в первых трех дворах и их бегство имели непосредственным следствием панику и упадок духа в когортах, собравшихся на остальных дворах: ряды гладиаторов начали быстро приходить в расстройство. Имея оружие, гладиаторы могли бы сражаться, умереть все до одного или одержать полную победу, а будучи обречены безоружными на избиение, эти люди не могли и не хотели оставаться вместе даже четверть часа и думали только о личном спасении.

Между тем Спартак и Эномай, подобно голодным тиграм, сражались рядом с еще двумя товарищами — теснота коридора не позволяла сражаться более чем четырем в ряд — и в короткое время успели прогнать от двери легионеров. Энергично преследуя их, они очень скоро оттеснили их в атриум, где набралось постепенно более сотни гладиаторов со своими факелами. Одних из легионеров они опрокидывали на землю, обезоруживали и убивали, а других, с обожженными лицами и ослепленных, обратили в бегство; а в это время гладиаторы, запрудившие коридор, сваливая факелы в кучу перед дверью оружейной залы, старались поджечь ее и таким образом открыть туда доступ.

Легионеры, убегавшие от бешеной атаки Спартака, с громкими воплями и криками боли разбегались в разные стороны, и некоторые из них попали в средину когорт Сервилиана, Попилия и Солония, которые шли сомкнутым строем, преследуя — таков был полученный ими приказ — бегущих гладиаторов.

Трибун и центурион были, таким образом, предупреждены о новой опасности, угрожавшей им. Поэтому Попилий поспешил к школе Геркулеса, бросился в коридор, где дверь оружейной залы уже начала пылать, и, увидев бесполезность применения мечей против факелов, которыми гладиаторы встречали легионеров, приказал задним рядам метать в неприятеля дротики. Это оружие и здесь в короткое время одержало полную победу над мужеством восставших.

Отряд Спартака отступил, но так как здесь были самые храбрые и сильные гладиаторы, они отступали в полном порядке, кидая в римлян факелы, вынимая дротики из тел раненых и убитых и унося их с собой. Отойдя в глубь коридора к атриуму и действуя этими дротиками, как мечами, они яростно оспаривали у легионеров выход из коридора.

Выйдя с Эномаем и с сотней гладиаторов из атриума во двор, Спартак увидел беспорядочное бегство гладиаторов. По крикам, возгласам и воплям он понял, что внутри дворов все было потеряно и что оставался один лишь путь к спасению — вырваться из школы и искать убежища на Везувии. Поэтому, вернувшись в атриум, он закричал громовым голосом, который был слышен среди рева и шума схватки:

— У кого есть мечи, пусть здесь остается и защищает возможно дольше этот выход от легионеров!

Несколько гладиаторов, вооруженных отнятыми у неприятеля мечами и копьями, стали живой изгородью у выхода, которым тщетно старался завладеть Попилий.

— Следуйте за мной! — закричал Спартак, размахивая высоко в воздухе факелом и давая этим знак остальным гладиаторам.

Вместе с Эномаем он быстрыми шагами направился к стене, окружающей школу, к тому месту, где узкая и невысокая дверь, запертая и загороженная уже много лет, должна была послужить для гладиаторов единственным путем к спасению.

Но для того, чтобы сжечь ее, понадобилось бы по меньшей мере полчаса. Было очевидно, что победители, продвигаясь по всем дорожкам, не дали бы гладиаторам использовать это время; с другой стороны, у гладиаторов не было секир и молотков, чтобы выломать дверь. Что было делать? Как открыть возможно скорее этот выход?

Но в то время, как все в волнении и тревоге, каждый про себя искал средства добиться цели, могучий Эномай взглянул на мраморную колонну, лежавшую недалеко отсюда, и закричал, обращаясь к товарищам:

— Выходи, самые сильные!

Моментально семь или восемь наиболее высоких и сильных гладиаторов вышли вперед и встали перед Эномаем. Быстро оглядев их глазами опытного человека, он обратился к одному плотному и высокому самниту, почти такому же гиганту, как он сам. Нагнувшись над колонной и подложив руки под один ее конец, он сказал:

— Ну, а теперь посмотрим, насколько ты силен: бери эту колонну за другой конец.

Все поняли намерение Эномая. Германец и самнит, без труда подняв и перенеся колонну, остановились и, немного раскачав в одном направлении эту огромную глыбу, кинули ее со всей силы в дверь, затрещавшую под страшным ударом.

Дважды должны были оба гладиатора повторить этот прием, и на третий раз дверь упала на землю, раздробленная на мелкие куски. Гладиаторы, погасив и бросив факелы, в молчании вышли через проход и, следуя за Спартаком, направились в трактир Ганимеда.

Это была ближайшая к школе Лентула харчевня, чаще всего посещаемая гладиаторами, так как хозяином ее был рудиарий, большой друг Спартака, принимавший участие в заговоре.

Этот трактир, над входом в который висела ужасная вывеска с изображением уродливого Ганимеда, наливавшего нектар в чашу не менее отвратительному Юпитеру, отстоял едва на выстрел из самострела от того места, где находились на посту солдаты, под начальством толстого и мирно настроенного префекта Меция Либеона.

В глубоком молчании подвигались Спартак и двести гладиаторов, один за другим. По данному вполголоса приказу все остановились.

Фракиец, германец и еще несколько гладиаторов вошли в трактир. Рудиарий, владелец его, находившийся в невыразимой тревоге за исход борьбы, о которой он догадывался по крикам и шуму, раздававшимся в школе, поспешно выбежал навстречу и начал расспрашивать:

— Ну, как?.. Что нового?.. Как идет битва?..

Но Спартак решительно прервал эти расспросы, сказав:

— Вибиний, дай нам все оружие, какое у тебя есть, и дай нам все, что в руках отчаявшихся людей может сойти за оружие.

С этими словами он подбежал к печи и схватил огромный вертел, в то время как Эномай снял топор, висевший на стене. Собрав в охапку вертела, ножи и косы, он вышел из трактира распределять это оружие между товарищами. Его примеру последовали и остальные. Скоро вое оказались вооруженными.

В полном молчании они двинулись к улице, охраняемой римскими солдатами.

Часовые охраны едва успели поднять тревогу, как гладиаторы с яростью диких зверей бросились на них, нанося отчаянные удары. Это сражение длилось несколько минут, и отчаянный натиск гладиаторов быстро привел к разгрому малочисленных легионеров и капуанской милиции.

Квинт Волузий, молодой центурион милиции, воодушевлял солдат к сражению и кричал:

— Вперед, капуанцы!.. Смелее, во имя Юпитера Тифатинского! Меций.., доблестный Меций, ободряй солдат!

Меций Либеон, который при первом неожиданном натиске гладиаторов был охвачен неописуемой паникой и укрылся в хвосте небольшого отряда, слыша как назойливо призывают его к выполнению долга, начал кричать, сам не понимая того, что он произносил:

— Верно, что.., конечно… Капуанцы, смелее!.. Вперед, мужественные капуанцы!.. Я буду направлять.., вы сражайтесь… Не бойтесь… ничего… Бейте… Убивайте!..

И при каждом произносимом слове он делал шаг назад. Но смелый Квинт Волузий пал, пронзенный Спартаком насквозь бешеным ударом вертела, и гладиаторы, прорвавшись, бросились бегом мимо несчастного префекта, который, съежившись, упал на колени и стал кричать дрожащим, прерываемым рыданиями голосом:

— Я человек тоги… Я не сделал.., ничего дурного.., милости, милости, о доблестные!.. Пощады!..

Он не мог продолжать своей мольбы, так как Эномай, приблизившись в этот момент, нанес ему ногой жестокий удар в грудь.

Когда гладиаторы пробежали шагов триста, Спартак остановился и задыхающимся голосом сказал Эномаю:

— Половина из нас должна остаться здесь, задержать хотя бы на полчаса наших преследователей и дать время другой половине перебраться через городскую стену.

— Остаюсь я! — закричал Эномай.

— Нет, ты поведешь их к Везувию, а я останусь здесь…

— Ни в коем случае! Если я умру, ты сможешь продолжать войну, а если ты погибнешь, все будет кончено.

— Беги, беги ты, Спартак, — воскликнули несколько гладиаторов, — мы останемся здесь с Эномаем!

Слезы показались на глазах Спартака при этом благородном состязании в самоотвержении и любви, и, пожав руку друга, он сказал:

— Прощайте… Я жду вас на Везувии…

Сопровождаемый гладиаторами, он исчез, углубившись в сеть тропинок, ведущих к городской стене, а Эномай приказал оставшимся выбрасывать из окон соседних домов скамейки, кровати и другую мебель, забаррикадировал ими улицу, подготовляя таким образом длительное и упорное сопротивление приближающимся римским когортам.

Глава 11

От Капуи до Везувия

В то самое время как Эномай, укрепившись за баррикадами, сопротивлялся легионерам Рима, Спартак и его товарищи подошли к городской стене. Под покровом темноты, пользуясь тремя захваченными в трактире ручными лестницами, соединенными вместе веревками, они взобрались на вал, втащили за собой лестницу и, приставив ее к наружной стороне стены, спустились, затем, развязав эти три лестницы, они перекинули их одна на другую, через глубокий, наполненный водой и илом ров; перейдя его, они бросили лестницы в ров и быстрым маршем отправились через открытое поле, следуя по прямой линии, между двумя дорогами — Агелланской и Куманской. Около полуночи отряд остановился возле виллы Корнелия Долабеллы, расположенной на живописном холме приблизительно в восьми милях от Капуи.

Дойдя до железной решетки виллы Долабеллы, Спартак несколькими ударами в ворота разбудил привратника, старого фессалийца-раба. Совсем сонный привратник, прикрывая рукой медный фонарь, приблизился к решетке, бормоча на греческом языке:

— Пусть Юпитер накажет этого нахала!.. Кто это возвращается после полуночи?.. Завтра же я донесу об этом домоуправителю!

С этими словами старичок подошел к самой решетке, а за ним с яростным лаем бежали два бульдога, оскалив зубы.

— Пусть Юпитер Олимпийский будет к тебе благосклонен и пусть тебе всегда помогает Аполлон Пегасский, — сказал тоже по-гречески Спартак, — мы, гладиаторы, греки, такие же несчастные, как и ты, и мы бежим из Капуи. Открой нам, не вынуждая применить насилие, иначе тебе будет плохо.

При виде отряда измученных и странно вооруженных людей, привратник остолбенел.

После минутного молчания, нарушаемого только лаем бульдогов, Спартак вывел старика из его неподвижности, закричав грозным голосом:

— Клянусь всеми вековыми лесами Оссы и Пелиона, решишься ты открыть нам добровольно и заставишь замолчать твоих надоедливых псов или хочешь, чтобы мы взялись за топоры?..

Эти слова не допускали больше колебания, и привратник стал открывать решетку, покрикивая в то же время:

— Замолчи, Пирр!.. Тихо, Алкид!.. Да помогут вам боги.., мужественные люди… Сейчас открою… Тише, проклятые!.. Располагайтесь здесь, как вам будет удобно.. Сейчас вы увидите управителя домом., тоже грека… Достойный человек… Вы найдете, чем подкрепиться здесь.

Едва гладиаторы прошли в ворота виллы, Спартак велел закрыть решетку и оставил здесь на страже пятерых своих людей; затем в сопровождении остальных дошел до большой площади, окруженной деревьями, и, произведя смотр сбоим товарищам по оружию, увидел, что число их, включая и его самого, равно семидесяти восьми.

Спартак опустил голову и задумался. Спустя несколько мгновений, он вздохнул, поднял голову и сказал стоявшему возле него молодому галлу высокого роста, с рыжими волосами, голубыми глазами, полными отваги и энергии:

— Да, Борторикс!.. Если бы счастье улыбнулось нашей смелости, то эта кучка молодцов сумела бы положить начало большой войне и благородному делу!..

И тотчас же добавил:

— История, к сожалению, судит о благородстве дел по их успешности!.. Однако — кто знает! — не оставлено ли на страницах истории этим семидесяти восьми место рядом с тремястами у Фермопил!.. Кто знает!..

Прервав свои размышления, он немедленно приказал, чтобы у всех входов была поставлена стража; затем, вызвав к себе управителя домом Долабеллы, обещал ему, что они возьмут из виллы только пищу, некоторые необходимые для них вещи и все оружие, которое здесь найдется, и что ни он, ни его товарищи не причинят никакого вреда его хозяину.

Затем Спартак убедил управителя добровольно снабдить его товарищей всеми нужными им предметами, если он хочет избежать насилия.

Таким образом, гладиаторы очень быстро получили пищу и вино для подкрепления своих сил и, по приказу Спартака, запаслись продовольствием на три дня.

Оказалось, что среди девяноста рабов, живущих на вилле, был врач, грек по рождению, Дионисий Эвдней, которому было предписано работать только по его специальности, то есть обслуживать остальных рабов в случае их болезни.

Этот врач очень заботливо принялся лечить руку рудиария. Вправив вывихнутую кость, он обложил руку лубками, осторожно скрепил их вокруг руки особой повязкой и, закончив все это, посоветовал Спартаку хоть немного подкрепить свои силы сном и отдыхом, предупредив его, что в противном случае он рискует схватить сильнейшую горячку.

Спартак, отдавши очень подробные и точные распоряжения Борториксу, улегся в удобной кровати и приказал галлу разбудить себя на заре. Последний по совету доктора Дионисия Эвднея позволил Спартаку спать до тех пор, пока он не проснется сам.

Спартак проснулся утром с новым приливом уверенности и надежды в душе. Солнце уже в течение трех часов заливало светом очаровательную виллу и окружающие холмы.

Едва проснувшись, Спартак собрал всех рабов Долабеллы на площади виллы, и сам, в сопровождении домоправителя и тюремщика направился к тюрьме, являвшейся непременной принадлежностью всех вилл и сельских дворцов римлян; в такую тюрьму запирали тех рабов, которые содержались в цепях и должны были работать с железными кольцами на руках и на лодыжках. Освободив свыше двадцати несчастных, запертых в этой тюрьме, Спартак присоединил их к собранным на площади. В горячих и понятных словах он рассказал этой толпе рабов о причинах бегства своего и своих товарищей по несчастью, и о деле, которое он задумал; в ярких красках Спартак обрисовал высокие цели, за которые боролись восставшие, — отвоевание прав угнетенным, уничтожение рабства, освобождение всего человечества.

— Кто из вас хочет быть свободным и предпочитает жалкой жизни раба почетную смерть на поле битвы, с оружием в руках, кто из вас чувствует себя смелым, сильным и готовым вынести все тяготы и опасности войны, поднятой против угнетателей, кто из вас чувствует весь позор ненавистных цепей, — пусть возьмет в руки любое оружие и последует за нами.

Прочувствованная убедительная речь Спартака произвела необыкновенное впечатление на этих несчастных, еще не совсем обессиленных и отупевших в рабстве. Свыше восьмидесяти рабов Долабеллы захватили топоры, косы и трезубцы и вступили тут же в Союз угнетенных.

Немногими мечами и копьями, найденными на вилле, вооружились Спартак, Борторикс и наиболее храбрые из гладиаторов. Фракиец мудро разместил рабов Долабеллы среди гладиаторов для того, чтобы они влили в новичков силу и мужество. Расположив в строгом порядке свою маленькую когорту, насчитывающую уже свыше ста пятидесяти человек, Спартак за два часа до полудня вышел из виллы Долабеллы через поля и виноградники по глухим тропинкам, направляясь к Неаполю.

После быстрого перехода, не нарушенного никакими особенными происшествиями, отряд гладиаторов к ночи подошел к Неаполю, на расстоянии нескольких миль от города, и по приказу Спартака сделал остановку возле виллы одного патриция. Фракиец, строго запретив чинить какие бы то ни было насилия и хищения, отдал приказ запастись продовольствием еще на три дня и унести с собой все оружие, которое они найдут здесь.

Отсюда он ушел через два часа в сопровождении еще пятидесяти рабов и гладиаторов, которые покинули тюрьму и свои комнатушки на вилле патриция, для того, чтобы вместе со Спартаком вести благородную борьбу за свободу.

В течение ночи Спартак продолжал свой поход с ловкостью и осторожностью искуснейшего полководца, совершая его по извилистым дорогам, через живописные благоухающие поля и холмы, тянувшиеся между Неаполем и Ателлой. Он останавливался у всех вилл, встречавшихся на пути, лишь столько времени, сколько было нужно, чтобы запастись оружием и призвать рабов к восстанию. Таким образом, он дошел на рассвете к подошве Везувия, на дорогу, которая вела по краю этой горы от Помпей к дачам и местам развлечений патрициев.

Приблизительно в двух милях от Помпей Спартак остановился и, заняв несколько садов, лежавших по бокам дороги, укрыл за рядами душистых акаций, мирт и кустов розмарина своих товарищей, число которых перевалило за триста. Здесь он решил дождаться восхода солнца.

Вскоре на вершине горы, которая, казалось, достигала своей верхушкой голубого свода небес и как бы терялась в нем, начали появляться сероватые и беловатые тучки; они, постепенно светлея, напоминали легкие волны дыма, носящиеся над пожаром, внезапно возникшим на склонах соседних Апеннин и на другой стороне самого Везувия.

Тучки из белых стали розовыми, из розовых превратились в пурпурные. Затем появилась тончайшая пленка сверкающего золота, и на гору, которая до того представляла собой огромную черную и наводящую ужас массу гранита, внезапно пролились потоки яркого света, открывшие ее величественные контуры: и вершины, покрытые темными, очень густыми лесами, и мрачные пропасти, зиявшие меж пластов серовато-пепельной лавы, и освещенные солнцем цветущие склоны, которые, сбегая на много миль кругом, казалось, расстилали у подошвы гордого гиганта чудесный разноцветный ковер, сотканный из цветов и зелени.

В то время Везувий имел форму, сильно отличающуюся от теперешней, и не был, как ныне, бушующим и грозным. Вулканические извержения происходили в отдаленнейшие времена, но даже и памяти о них не сохранилось в эпоху, описываемую в нашем рассказе. О них свидетельствовали только слоистые отложения лавы, на которых были построены города Стабия, Геркуланум и Помпея.

С давних времен огонь, клокочущий в жерле вулкана, не возмущал райского блаженства этих чудных мест. Жители этих счастливейших мест были прославлены поэтами как обитатели преддверия Элизиума. Действительно, ни в каком другом месте на земле поэты не могли найти большей прелести и в свободном полете своей фантазии не могли вообразить более привлекательных и чарующих картин, достойных преддверия Элизиума.

Единственно, что нарушало счастье жителей Кампаньи, — это были подземные раскаты и землетрясения, — но эти толчки случались так часто и в то же время они были настолько безвредны, что к ним здесь привыкли и о них мало думали. И вследствие этого вся нижняя часть Везувия была сплошь покрыта садами, виноградниками, рощами, виллами, дворцами, и представляла собой как бы один огромный сад, один огромный город.

Зрелище, которое представляли в это утро под лучами восходящего солнца Везувий и весь Байский, или Неаполитанский залив, было так великолепно, что возгласы восхищения раздались из уст гладиаторов и их вождя; а затем все они умолкли, созерцая в изумлении эту чарующую панораму. Они увидели точно погруженную в морские волны Помпею, стены которой, лишенные укреплений, напоминали об участии ее обитателей восемнадцать лет тому назад, в гражданской войне против римлян:

Сулла из милосердия разрушил только ее стены.

Однако Спартак очень скоро освободился от чар волшебницы-зари, Рассматривая вершину горы, он старался определить, как далеко мощенная лавой дорога, на которой он находился со своими товарищами, тянется вверх и доходит ли она до самой верхушки горы. Но страшно густые леса, покрывавшие вершину, лишали Спартака всякой возможности удостовериться, где оканчивалась эта дорога. Поэтому, после краткого размышления, он решил отправить Борторикса с тридцатью наиболее проворными людьми на разведку дороги; сам он, с главной частью отряда, задумал обойти соседние виллы и дворцы, поискать оружия и освободить рабов.

Собрав еще некоторое количество оружия и увеличив свой отряд приблизительно двумястами рабов и гладиаторов из соседних вилл, Спартак составил из своих пятисот человек одну когорту в пять манипул. Одну из этих манипул, состоявшую только из восьмидесяти самых молодых и сильных гладиаторов, которых он мог вооружить таким же количеством пик и копий, он назвал, следуя римскому строю, «гастатами», то есть копьеносцами, и начальство над ними поручил Борториксу. На каждые десять человек он назначил декана, а на каждую манипулу — двух центурионов; тех и других он выбрал из семидесяти восьми гладиаторов, бежавших с ним из Капуи, так как он знал их отвагу и мог на них поэтому вполне положиться.

Из сведений, доставленных Борториксом, Спартак узнал, что дорога, на которой они находились, шла еще приблизительно только на две мили, а потом переходила в обрывистую узенькую тропинку, ведущую через леса к вершине; дойдя до определенной высоты, она пропадала совершенно среди скал и пропастей, благодаря чему доступ к вершине был весьма затруднителен.

— О, наконец, после стольких неудач, — воскликнул Спартак, сияя от радости, — высшие боги начинают помогать нашему делу! Там, наверху, среди этой лесной глуши, где свивает себе гнездо орел, и где дикие звери находят убежище от преследований людей, — там мы водрузим наше знамя освобождения. Более удобного места судьба не могла нам предоставить. Идем!

И в то время как когорта гладиаторов двинулась в путь по направлению к вершине Везувия, Спартак снабдил большими суммами денег девять гладиаторов из школы Лентула и приказал им быстро отправиться в разные стороны по-трое в Рим, в Равенну и в Капую. Он велел предупредить товарищей, находящихся в школах этих трех городов, о том, что Спартак с пятью сотнями гладиаторов стоит лагерем на Везувии и чтобы они — в одиночку, манипулами или легионами, как им удобнее — все явились к нему принять участие в борьбе за свободу.

Направляя по-трое гонцов в каждый из указанных городов, Спартак рассудил, что если некоторые из них будут захвачены, то из девяти по крайней мере трое дойдут до назначенного места. И наказав девяти гладиаторам быть внимательными и осторожными, Спартак отпустил их. В то время как они направились к подошве горы, он догнал передовой отряд колонны, быстрым маршем поднимавшейся на вершину.

Очень скоро когорта гладиаторов оставила дорогу, по бокам которой тянулись сады, домики и виноградники, и добралась до лесистой части горы; чем круче становился подъем, тем уединеннее становились места и глуше тишина, царившая в этих лесах. Постепенно, по мере подъема, кустарники и низкорослые деревья сменялись терновником, падубами, вязами, вековыми дубами и высокими тополями.

В начале подъема гладиаторы встречали много земледельцев и крестьян, доставлявших на осликах зелень и фрукты на рынки Помпей, Неаполя и Геркуланума; они с изумлением и страхом смотрели на этот отряд вооруженных людей. Когда же гладиаторы углубились в леса, им стали встречаться только одинокие пастухи, овцы да козы, которые паслись среди кустарников, на скалах; девственное эхо печально повторяло от времени до времени грустное блеяние этих жалких стад.

После двух часов тяжелого подъема, когорта Спартака достигла широкой площадки, расположенной на вулканической скале, на несколько сот шагов ниже главной вершины Везувия, покрытой точно огромной простыней широким слоем вечного снега.

Здесь Спартак остановил своих солдат и, в то время как они отдыхали, обошел площадку. С одной стороны ее находилась крутая и скалистая тропинка, по которой гладиаторы пришли сюда; с другой — высокие и неприступные скалы; с третьей — противоположный склон горы. Спуск и подъем с этой стороны были еще круче, чем со стороны Помпей, что делало это место почти недоступным для какого-либо нападения.

Наконец, с юга, со стороны Салернума, место, выбранное Спартаком для разбивки лагеря, было безопасно и неприступно. С южной стороны скала, на которой находилась площадка, оканчивалась глубокой, страшной пропастью, окруженной почти со всех сторон огромными обвалами. Эти обвалы придавали пропасти вид колодца, по внутренним стенам которого не только людям, но даже козам не было возможности вскарабкаться.

В пропасть через расщелины скал проникал скудный свет. Она оканчивалась пещерой, неожиданно дававшей выход на ту цветущую часть склона горы, которая тянулась на много миль, вплоть до равнины.

После внимательного обследования площадки, Спартак убедился, что более подходящего места для лагеря нельзя было бы и придумать. Он приказал одной из манипул, вооруженной топорами и секирами, пойти в ближайший лес нарубить дров, чтобы зажечь костры: они должны были защитить гладиаторов от резкого холода ночных заморозков, которые на этой высоте в середине февраля были очень ощутительны. В то же время, он поставил небольшую охрану с почти неприступной стороны площадки, выходившей на восточный склон горы, и другой сторожевой отряд, — со стороны Помпей; с тех пор это место получило название лагеря гладиаторов, сохранившееся надолго.

Посланные в лес, кроме дров для костров, принесли ветвей и хвороста, чтобы соорудить палатки и заграждения. Гладиаторы, под руководством самого Спартака, накидали поперек тропинки, по которой они пришли сюда, большие стволы деревьев и тяжелые камни и, вырыв позади них широкий ров, забросали эти стволы и камни землей. Таким образом, они в несколько часов соорудили земляную насыпь, чем сильно укрепили свой лагерь с единственной стороны, откуда он мог быть атакован. Позади этого заграждения разместилась половина манипулы, назначенная нести охрану, и от нее, на некотором расстоянии друг от друга, поставлены были часовые, так что наиболее отдаленный находился в полумиле от лагеря гладиаторов.

Вскоре гладиаторы, усталые от трудов и забот, погрузились в сон. Спокойно и тихо было на площадке. Извивающиеся огни костров, еще горевших и трещавших, освещали неподвижные фигуры гладиаторов и свинцовые скалы, которые служили фоном для этой фантастической картины.

Один только Спартак бодрствовал; его атлетическая фигура, прямая я неподвижная, полуосвещенная огнями костров, рельефно выделялась в сумраке, точно призрак одного из гигантов, которые, по мифическим сказаниям, объявили войну Юпитеру и разбили лагерь на Флегрейских полях возле Везувия, чтобы здесь взгромоздить горы на горы и штурмовать небо.

Среди этой торжественной всеобъемлющей тишины Спартак, положив правую руку под левую, висевшую на перевязи, слегка склонив голову к лежавшему внизу морю, смотрел, не отрываясь, на свет, который сиял на одном из кораблей, находившихся в гавани Помпей.

Но между тем как его глаза были поглощены этим созерцанием, он сам был погружен в размышления, отвлекшие его постепенно очень далеко от места, где он находился. Переходя от одной мысли к другой, от одного воспоминания к другому, он перенесся в родные горы своей Фракии, к первым годам своего детства. И его лицо, ставшее сперва при этих воспоминаниях тихим и ясным, снова затуманилось, он вспомнил нашествие римлян, кровопролитные сражения, поражение фракийцев, уничтожение его стад и домов, рабство его родных и…

Внезапно Спартак, более двух часов погруженный в эти волны воспоминаний и мыслей, вздрогнул, насторожился и повернул голову в сторону тропинки, как будто услышал что-то. Но все было тихо, и кроме легких порывов ветра, шевеливших по временам ветви в лесу, ничего не было слышно.

Поэтому Спартак намеревался пойти лечь под навес, устроенный для него товарищами. Но сделав несколько шагов, Спартак снова остановился, еще раз прислушался и прошептал:

— Однако… На гору поднимаются солдаты… И, вернувшись назад, к сооруженной в этот вечер земляной насыпи, он прибавил вполголоса, как бы говоря сам с собой:

— Уже?.. Не думал я, что так скоро…

Спартак еще не дошел до поста, у которого бодрствовала на страже половина манипулы гладиаторов, как в тишине ночи послышался громкий и ясный голос стоявшего первым часового:

— Кто идет?..

И затем возглас еще более громкий:

— К оружию!..

За насыпью был очень короткий момент замешательства: гладиаторы вооружались и выстраивались в боевой порядок позади прикрытия.

В этот момент подошел к сторожевому посту Спартак с мечом в руке и сказал довольно спокойно:

— Идут в атаку на нас… Но с этой стороны никто не взойдет.

— Никто! — в один голос воскликнули гладиаторы.

— Один из вас пусть пойдет в лагерь поднять тревогу и прикажет от моего имени соблюдать порядок и тишину.

Один из деканов с несколькими гладиаторами пошел вперед, чтобы узнать, кто приближается. Тем временем лагерь проснулся. В несколько секунд, без шума, без смятения, каждый гладиатор вооружился и занял место в своей манипуле. Выстроившаяся когорта, как будто она состояла из старых легионеров Мария или Суллы, была готова мужественно встретить нападение любого врага.

Спартак с половиной сторожевой манипулы молча стоял за насыпью, повернувшись в сторону тропинки, чтобы слышать что там происходит. Внезапно послышался радостный крик декана:

— Это Эномай И тотчас же находившиеся с ним гладиаторы повторили:

— Это Эномай!

Вслед за тем послышался могучий голос германца:

— Постоянство и победа! Да, товарищи, это я и со мной девяносто три человека наших, поодиночке бежавших из Капуи.

Легко вообразить какую радость этот приход вызвал в сердце Спартака. Он бросился через насыпь навстречу Эномаю, и оба гладиатора крепко, по-братски обнялись.

— О, мой Эномай! — воскликнул фракиец в порыве сильного чувства. — Я не надеялся так скоро увидеть тебя.

— И я также, — ответил германец, лаская своими огромными ручищами светлые волосы Спартака и целуя его в лоб.

Когда кончились приветствия, Эномай стал рассказывать, как его отряд больше часа сопротивлялся римским когортам. Римляне разделились на две части: одна продолжала сражаться, а другая пошла в обход по улицам Капуи, намереваясь зайти в тыл. Он, разгадав этот план, оставил защиту заграждений, сооруженных поперек дороги, приказал сражавшимся вместе с ним гладиаторам рассыпаться, укрыться на всю ночь в каком-либо месте, выйти из города поодиночке и соединиться всем под сводами акведука. Рассказал затем, что свыше двадцати товарищей по несчастью пали в ночной битве возле школы Лентула, и что из ста двадцати человек, которые вместе с ним оказывали сопротивление римлянам и потом разбежались по его совету, только девяносто три пришли к нему под акведук Выступив прошлой ночью, они обходными, путями дошли до Помпей, встретили здесь одного из гонцов Спартака, направлявшегося в Капую, получили от него точные сведения о месте, где гладиаторы расположились лагерем. Велика была радость, вызванная приходом этой шестой манипулы. Подбросили в костры дров, приготовили скромное угощение; пришедшим были предложены хлеб, сухари, сыр, фрукты и орехи. А после еды все в беспорядке смешались; раздавались одновременные восклицания, знакомые разыскивали друг друга, обнимались и засыпали вопросами: «А, и ты здесь?» — «Как поживаешь?» «Откуда вы пришли?» — «Как добрались сюда?» — «Превосходное место для защиты…» — «Да, мы спасены». — «А как дела в Капуе?»

Подобные вопросы и восклицания слышались во всех направлениях. Только к часу первых петухов в лагере восставших стало тихо и спокойно.

На рассвете зазвучали рожки, и гладиаторы тотчас же выстроились в боевой порядок. Спартак и Эномай произвели им смотр, давая новые распоряжения, внося необходимые изменения в прежние, воодушевляя каждого солдата и снабжая, поскольку было возможно, оружием. Затем была произведена смена караула и посланы из лагеря две манилулы: одна — запастись продовольствием, другая — дровами.

Все прочие гладиаторы, оставшиеся на площадке, следуя примеру Спартака и Эномая, взяли топоры и другие орудия и начали вынимать из скал камни, чтобы использовать их для метания в неприятеля. Эти камни, старательно заостренные гладиаторами с одной стороны, были собраны в огромные груды и сложены в стороне лагеря, обращенной к Помпее, откуда нападение было не только вероятно, но и неизбежно.

В этой работе гладиаторы провели весь день. На заре следующего дня они были разбужены криками часовых, призывавших к оружию. Две когорты римлян, около тысячи человек, под начальством трибуна Гага Сервилиана, взбираясь на гору со стороны Помпей, готовились напасть на гладиаторов в их убежище.

Сервилиан, два дня спустя после той ночи, когда ему удалось помешать восстанию десяти тысяч гладиаторов школы Лентула, узнал, что Спартак и Эномай с несколькими сотнями мятежников ушли по направлению к горе Везувию. Они грабили виллы, мимо которых проходили (это было ложью — молва по обыкновению преувеличивала и искажала факты), призывая к свободе и к оружию всех рабов и слуг, которые им попадались навстречу. Ввиду этого трибун поспешил в капуанский сенат и попросил разрешения высказать свое мнение о том, что еще можно предпринять для окончательного подавления восстания в самом его зародыше.

Получив это разрешение, смелый молодой человек, который надеялся на подавлении этого восстания заслужить большие почести и повышение, доказал, насколько опасно было бы оставить Спартака и Эномая в живых и позволить им свободно передвигаться по полям хотя бы в течение нескольких дней, так как к ним ежечасно присоединялись рабы и гладиаторы. Он сказал, что необходимо пойти вслед за бежавшими, настигнуть их, изрубить в куски, а головы их, насаженные на копья, выставить в школе Лентула Батиата на страх остальным.

Этот совет понравился капуанским сенаторам, пережившим уже столько тревожных часов в страхе перед восстанием гладиаторов; они приняли предложение Тита Сервилиана и опубликовали декрет, по которому за головы Спартака и Эномая была назначена награда в два таланта. Оба вождя вместе с их товарищами были приговорены к распятию на крестах, причем под угрозой самых суровых наказаний воспрещалось свободным и рабам оказывать им какую-либо помощь.

Другим декретом сенат Капуи поручал трибуну Титу Сервилиану командование над одной из двух когорт легионеров, находившихся в Капуе, в то время как другая когорта под начальством Центуриона Попилия должна была остаться для наблюдения за школой Лентула. Сервилиану было дано право снять в соседнем городе, Ателле, еще одну когорту и с этими силами отправиться на окончательную ликвидацию безумного мятежа.

Декреты были переданы для утверждения префекту Мецию Либеону, который чувствовал себя очень плохо от пинка Эномая и от страха. Почти без чувств лежал он два дня в постели в сильной лихорадке. Он подписал бы не два, а десять тысяч декретов, лишь бы избавиться от страха перед бунтовщиками.

Таким образом, Тит Сервилиан в ту же ночь выступил в Ателлу, взял там вторую когорту и во главе тысячи двухсот человек кратчайшим путем пришел к Везувию.

Ночь он провел на склоне горы и с первой зарей стал подниматься к вершине. Когда солнце взошло, он был уже возле лагеря гладиаторов.

Как ни осторожно продвигались римские когорты, выставленный впереди часовой гладиаторов услышал и заметил их на расстоянии выстрела из самострела. Раньше чем они дошли до него, он, подняв тревогу, отбежал к соседнему часовому и таким образом, все часовые очень быстро отступили за насыпь, где находились гладиаторы сторожевой полуманипулы, готовые встретить римских легионеров дождем метательных снарядов.

Пока гладиаторы спешно строились в боевой порядок, трибун Сервилиан, пустившись бегом, первый испустил яростный крик атаки, повторенный постепенно всеми легионерами и слившийся в оглушительное, страшное и наводящее ужас «барра» — крик слона, с которым римские легионы обычно бросались в атаку.

Но едва Сервилиан и передние ряды первой когорты показались перед насыпью неприятеля, как пятьдесят гладиаторов, стоявших позади насыпи, пустили в римлян тучу камней.

— Вперед! Вперед во имя Юпитера Статора! Смелее! Не унывай! — восклицал трибун, выступая отважно вперед. — В один миг мы будем в лагере этих грабителей и изрубим их всех.

Несмотря на ушибы и раны, римляне продолжали бежать к насыпи, достигнув которой, они смогли пустить в дело свое оружие, с силой кидая дротики в тех гладиаторов, которые не были защищены насыпью.

Крики усилились, и схватка начала переходить в ожесточенное кровопролитие.

Спартак, наблюдавший происходящее с высоты скалы, на которой стояло его войско, с проницательностью, достойной Ганнибала или Александра Македонского, сразу понял грубую ошибку, допущенную начальником римлян. Сервилиан повел своих солдат сомкнутым строем сражаться на тропинке, где их фронт не мог быть шире, чем в десять солдат рядом, благодаря чему глубокая и плотная колонна римлян была поставлена под град камней. Спартак понял эту ошибку и немедленно использовал ее так, как это ему позволяла занятая им позиция. Он выдвинул своих солдат вперед, расположил их в два ряда во всю ширину площадки с той стороны, откуда началась атака, и приказал им метать в неприятеля камни изо всех сил и без перерыва.

— Через четверть часа, — воскликнул Спартак, занявший первое место на краю площадки и бросая камни в римлян, — они обратятся в бегство, и мы, следуя по их пятам, мечами искрошим их в куски!

Как он предвидел, так и случилось. Хотя отважный трибун Сервилиан и вместе с ним многие храбрые легионеры достигли насыпи, для соратников, находившихся позади и не имевших возможности пользоваться копьями и мечами, становился невыносимым град камней, усиливавшийся с каждой минутой. Камни разбивали шлемы и латы, наносили ушибы, вызывали кровоподтеки, попадали в голову, оглушали и валили с ног. Очень скоро колонна нападавших стала колебаться, раздвигаться, подаваться назад и расстраиваться. Хотя Сервилиан охрипшим голосом требовал от своих солдат, чтобы они твердо выдерживали этот ураган камней, однако напор рядов, которым особенно доставалось, становился все сильнее и сильнее и вызвал, наконец, общий беспорядок. Началась давка, легионеры стали опрокидывать, топтать друг друга и вскоре обратились в бегство.

Тогда гладиаторы, выскочившие за насыпь, стали преследовать римлян. Эта длинная цепь людей, начинавшаяся от насыпи, из-за которой все время выходили, пылая жаждой мести, гладиаторы, и оканчивавшаяся хвостом колонны римлян, могла показаться наблюдавшему издалека огромной змеей, ползущей и извивающейся по склону горы.

Особенность этого очень короткого сражения, так неожиданно превратившегося для римлян в поражение, состояла в том, что свыше двух тысяч людей, одни — убегавшие, другие — преследующие, не могли сражаться. Римляне даже при желании не могли остановиться, так как бежавших впереди теснили сзади, а они в свою очередь теснили передних; по этой же причине не могли остановиться и гладиаторы. Узость тропинки и крутизна склона давали этому потоку людей невольную быстроту, и, подобно быстро движущейся лавине, он мог остановиться только у подошвы горы.

И действительно, только там, где тропинка переходила в широкую дорогу и где склон горы стал более отлогим, убегавшие могли рассыпаться по соседним полям и ближайшим садам. Только там и гладиаторы могли развернуть свой фронт, рубя и коля легионеров направо и налево.

Сервилиан остановился, последним напряжением охрипшего голоса призывая к себе своих солдат и оказывая гладиаторам упорнее сопротивление Но не много было таких, которые его услышали и, еще меньше таких, которые примкнули к нему и встретили грудью натиск неприятеля. Основная масса легионеров, пришедшая в полное смятение и беспорядок, охваченная паникой, совершенно рассеялась, и каждый думал только о собственном спасении.

Спартак с манипулой гладиаторов теснил Сервилиана и сотню храбрецов, дравшихся рядом с ним; завязалась жестокая и кровопролитная схватка, в которой Сервилиан пал от руки Спартака. Число гладиаторов увеличивалось с каждой минутой, римляне быстро были сломлены и перебиты Поражение обеих когорт было окончательное: более четырехсот легионеров было убито, свыше трехсот раненых и нераненых попало в плен. Обезоруженные, они согласно приказу Спартака, были отпущены на свободу. Победители потеряли тридцать человек убитыми и около пятидесяти ранеными.

Немного позже полудня гладиаторы, надевши шлемы и латы, отнятые у неприятеля, вернулись в свой лагерь на Везувий, унося с собой огромное количество оружия.

Глава 12

Спартак доводит число своих воинов с шестисот до десяти тысяч

Когда весть о поражении когорт Сервилиана дошла до соседних городов, по всей Кампанье поднялась сильная тревога: всех ошеломили подробное! и резни, учиненной мятежниками в рядах легионеров Нола, Нуцерия, Геркуланум, Байи, Неаполь, Мизенум, Кумы, Капуя и все остальные города этой плодороднейшей провинции приготовились к обороне; горожане вооружились, стояли на страже дни и ночи у ворот и на бастионах. Помпея, стены которой были снесены, не осмеливалась сопротивляться гладиаторам, приходившим туда много раз запасаться провиантом; они вели себя там не как толпы дикарей, а как самые дисциплинированные войска, к немалому удивлению жителей города.

Тем временем префекты отдельных городов посылали гонцов за гонцами к Мецию Либеону, префекту всей провинции, чтобы побудить его принять меры против растущей опасности, и несчастный Меций Либеон в свою очередь отправлял гонцов к римскому Сенату, умоляя о скорой и серьезной помощи.

В Риме, естественно, не было никого, кто был склонен серьезно считаться с бунтом гладиаторов, кроме Сергия Катилины и Юлия Цезаря; одни они могли оценить важность и серьезность восстания рабов, ибо знали его корни, размах, а также дарования его вождя; кроме этих двух никто и не думал о когортах, изрубленных в куски гладиаторами, тем более, что спасшиеся от этой резни солдаты рассказывали ее подробности, сваливая всю вину — и это отчасти справедливо — на самонадеянное невежество трибуна Сервилиана.

К тому же римский народ был втянут в гораздо более серьезные и опасные войны; против его владычества восстала почти вся Испания во главе с храбрым и рассудительным Серторием, ум и мужество которого оказались сильнее, чем храбрость юного Помпея и тактика старого Метелла; в это же время могущественный Митридат снова начал войну против римлян и уже успел разбить Марка Аврелия Котту, бывшего в этом году консулом вместе с Луцием Лицинием Лукуллом.

Консул Лукулл, находившийся еще в Риме и собравший предназначенные ему легионы, чтобы идти против Мигридата, с одобрения сената послал в Кампанью против гладиаторов храброго и опытного воина, трибуна Клодия Глабра, и дал ему для борьбы с мятежниками шесть когорт, то есть около трех тысяч человек Пока Клодий Глабр снаряжал доверенные ему когорты, чтобы повести их против гладиаторов, последние великолепно использовали свою победу: за двадцать дней их число с шестисот выросло до тысячи двухсот, причем почти все они были хорошо вооружены.

Спартак, превосходно знакомый с боевым строем греческих фаланг, фракийской милиции, войск Митридата и римских легионов, был восторженным поклонником римского строя; он убедился, что не было лучшей и более мудрой тактики, чем v воинственного латинского народа, и бесчисленные победы латинян над мужественными, презирающими смерть и отлично вооруженными народами он приписывал дисциплине, строевому порядку и структуре римского легиона.

Поэтому Спартак старался ввести в войско гладиаторов боевой строй римского войска и как только он получил возможность после победы над Титом Сервилианом войти в Помпею, он заказал значок для первого гладиаторского легиона; на древке этого значка, там, где у римлян был орел, он велел прикрепить красную шапку — головной убор рабов, которых хозяева собирались отпустить на Волю. Под шапкой было прикреплено небольшое бронзовое изображение кошки, так как кошку, животное самое свободолюбивое, помещали в качестве символа у ног статуи Свободы. Кроме того он заказал значки и каждой центурии: к древкам были прикреплены две соединенных руки из бронзы, а под ними — тоже маленькая шапка с двумя номерами — когорты и региона. Спартак нисколько не сомневался, что к нему стекутся все гладиаторы Италии, и что поэтому много будет легионов, и еще больше когорт, которыми ему придется командовать.

Господствуя на Везувии и на прилегающих равнинах, Спартак заставлял свои отряды ежедневно подолгу упражняться в тактических маневрах римских легионов, учиться раздвигать и смыкать ряды, сходиться в намеченном пункте, делать обходные движения, поворачиваться направо и налево, строиться в колонну и в три боевые линии, из третьей, перейдя через вторую, занимать место в первой линии и так далее. Из труб и букцин, отнятых у легионеров Сервилиана, Спартак организовал небольшой духовой оркестр и научил его играть утреннюю зорю, сбор и сигнал к атаке.

Таким образом, с прозорливостью искуснейшего полководца используя время, которое дал ему противник, Спартак занимался строевым обучением своих солдат и готовился оказать упорное сопротивление врагу, нападения которого ждал в скором времени.

И действительно Клодий Глабр не замедлил явиться. Едва собрав свои когорты, он большими переходами двинулся против гладиаторов.

Строгой дисциплиной, энергично проводимой среди воинов, Спартак в короткое время сумел завоевать расположение и любовь всех окрестных пастухов и дровосеков; благодаря этому, уже за день до прибытия Клодия, Спартак знал не только о его приближении, но и с какими силами тот идет его атаковать. Так как он понял, что с тысячей двумястами людей нельзя выступать в открытом поле против трех тысяч римских легионеров, то он отступил в свой лагерь на Везувий и здесь ждал неприятеля.

Атака началась после полудня, в двадцатый день пребывания гладиаторов на Везувии. Манипула легко вооруженных пехотинцев, рассыпавшись цепью по лесу, находившемуся по обеим сторонам тропинки, и медленно взбираясь наверх, приблизилась к лагерю гладиаторов и пустила в него тысячу стрел; стрелы не принесли большого вреда потому, что стрелки были далеко от лагеря, все же несколько гладиаторов ранили и в том числе Борторикса. Но в тот момент, когда Спартак приготовился выйти из лагеря против неприятеля, стрелки и пращники быстро отступили, совершенно прекратив наступление.

Спартак понял, что поражение Сервилиана послужило новому предводителю римлян хорошим уроком, что атаки против его лагеря, подобные первой, больше не повторятся и что Клодий прибегнет к другим способам, чтобы выманить гладиаторов с площадки и сразиться с ними в выгодных для римлян условиях.

Действительно, легкая пехота была выслана Клодием наверх, чтобы проверить, находятся ли гладиаторы в своем лагере. Удостоверившись в этом, Клодий, очень хорошо знавший эти места, потер себе руки и с улыбкой удовлетворения, которая так не шла к его толстым, строгим губам и к его брюзгливому, загоревшему лицу, воскликнул:

— Мышь в ловушке! Через пять дней все они будут в нашей власти.

Центурионы и опционы, окружавшие его, с изумлением посмотрели друг на друга, не понимая слов трибуна, но вскоре им все стало ясным. Тысячу человек Клодий оставил на широкой дороге у подошвы горы, под начальством центуриона Марка Валерия Мессалы Нигера; остальным приказал следовать вверх, по дороге на Везувий, вплоть до места, где начинались леса и извилистая тропинка, которая могла быть единственным доступом в лагерь гладиаторов. Здесь он остановил свое войско и, выбрав удобное место, приказал разбить лагерь. Затем он немедленно послал опциона к центуриону Валерию Мессале Нигеру с приказанием точно выполнить заранее условленный маневр.

Этот Маок Валерий Мессала Нигер, ставший потом, через девять лет после описываемых нами событий, консулом, был молодой человек лет тридцати трех, смелый, честолюбивый и жаждавший военных отличий; он сражался во время гражданской войны в войсках Суллы и показал там свою доблесть, а потом за четыре года до тех событий, о которых мы рассказываем, последовал за Аппием Клавдием Пульхром, посланным в Македонию против нескольких восставших провинций, в частности против фракийцев. В сражениях на Родопских горах он отличился своим мужеством и был награжден за это гражданским венком и званием центуриона. Когда новость о восстании гладиаторов пришла в Рим, Валерий Мессала попросил разрешения отправиться в карательную экспедицию против гладиаторов, ибо этот гордый патриций принадлежал к числу тех, у кого мысль о войне с гладиаторами вызывала улыбку презрения.

Впрочем к жажде славы у Мессалы Нигера в данном случае присоединилась другая, тайная причина — страшная ненависть, которую он питал к Спартаку, ибо он был родственником Валерии Мессалы, вдовы Суллы. Когда весть о ее любовной связи с Спартаком дошла до него, он почувствовал такой стыд и негодование, что не хотел больше видеться и здороваться со своей родственницей; по отношению же к подлому гладиатору, осквернившему своими объятиями имя Мессала, он испытывал глубокую и неугасимую ненависть.

Получив приказ трибуна Клодия Глабра, Мессала двинулся со своими двумя когортами вдоль подножья Везувия, огибая гору до тех пор, пока не достиг склона, обращенного на Нолу и Нуцерию. Здесь, остановив когорты, он приказал разбить лагерь.

Мы не станем описывать как за два часа оба римских отряда на склонах горы соорудили лагери.

Как обычно, лагери имели квадратную форму, были окружены рвом и валом и защищены сверху густым частоколом. Быстрота, с которой римляне строили свои лагери, их совершенство и безопасность слишком хорошо известны благодаря описаниям и похвалам историков и военных специалистов, нам пришлось бы только повторять эти восхваления.

Так Клодий Глабр с одной стороны, а Мессала Нигер — с другой к вечеру расположились лагерем, заперев два единственные, имевшиеся у гладиаторов выхода из их убежища. Тут римские когорты поняли план своего вождя и возликовали при мысли, что мышь, действительно, оказалась запертой в мышеловке.

Как воин предусмотрительный и благоразумный, Клодий послал только одну тысячу человек охранять тропинку, которая вела к Ноле, ибо крайняя крутизна горы с этой стороны была естественным препятствием для спуска гладиаторов. Большую часть своих сил он сосредоточил у дороги со стороны Помпей, где спуск был несравненно удобнее и откуда поэтому с наибольшей вероятностью следовало ожидать атаки.

На заре следующего дня Спартак, обходя, по своему обыкновению, площадку, увидел врагов, расположившихся лагерем под скалами, выходящими на Нолу. Чтобы выяснить положение, он, и в главе двух манипул, стал спускаться по тропинке, ведущей к Помпее. Но не успел пройти и двух миль, как его авангард обнаружил римских часовых. Спартак остановил свой отряд, а сам дошел до того места, куда добрался его авангард, и перед глазами пораженного гладиатора сразу предстал римский лагерь во всей его грозной мощи.

Неподвижно стоял Спартак, устремив глаза на подымавшийся перед ним вал, и не говорил ни слова; римский лагерь производил на него такое впечатление, какое произвело бы на заживо погребенного при пробуждении прикосновение руки к холодной, тяжелой крышке собственного гроба.

Римские часовые при первом появлении авангарда гладиаторов дали сигнал к тревоге, целая центурия вышла из лагеря и двинулась, пуская стрелы на Спартака; а он, погруженный в скорбь, от сознания, что он заперт и безвозвратно погиб, не двигался с места и не замечал дротиков, которые, свистя, падали вокруг него.

Его вывел из неподвижности бывший во главе авангарда декан, сказав:

— Спартак!.. Что нам делать?.. Нужно или идти вперед и сражаться или отступать.

— Ты прав, Альцест, — печально ответил рудиарий. — Отступать.

Римская центурия преследовала гладиаторов некоторое время, беспокоя их стрелами, но скоро и она, согласно полученному ею приказу, вернулась в свой лагерь.

Достигнув площадки, Спартак призвал к себе Эномая, Борторикса и других наиболее опытных и отважных командиров. Он изложил, как обстояли дела и в каком критическом положении они очутились, и спросил, что, по их мнению, следовало бы предпринять в таких тяжелых обстоятельствах.

Эномай, с присущими ему неукротимым мужеством, горячностью и презрением к смерти, закричал:

— Клянусь Эринниями!.. Что нам остается делать, как не броситься с яростью диких зверей на тот или другой римский лагерь. Тысяча погибнет, а двести пробьется.

— Если бы это было возможно! — сказал Спартак.

— А почему же это невозможно? — пылко спросил Эномай.

— Я тоже лелеял эту мысль, но очень недолго… Учел ли ты, что вражеские лагери расположены как раз там, где крутые и обрывистые тропинки выходят на свободную, открытую местность?.. Понял ли ты, что с той или с другой стороны мы не сможем развернуть наши силы больше, чем на десять рядов?.. Какой толк из того, что нас тысяча двести, если сражаться будет не более чем по двадцати за раз?..

Соображения Спартака были настолько верны и очевидны, что Эномай не мог ничего возразить.

— Продовольствия у нас только на пять или шесть дней, — продолжал Спартак после короткой паузы. — Ну.., а потом?..

Вопрос, поставленный вождем, предстал командирам, собравшимся вокруг Спартака, во всей неоспоримой и угрожающей силе. Семь, восемь, десять дней еще можно было продержаться здесь… А потом?

Выхода не было… Или сдаться.., или умереть…

Продолжительно и печально было молчание этих двадцати мужественных людей. Видеть такой жалкий конец их дела, в тот момент, когда, казалось, победа была подготовлена и торжество обеспечено!.. Что значила смерть в сравнении с таким страшным несчастьем?..

Спартак первый прервал это печальное молчание, сказав:

— Идите со мной. Обойдем эту площадку и внимательно посмотрим, ре остается ли еще дороги к спасению, нет ли еще способа, как бы он ни был труден и опасен, выйти из этой могилы живыми, И в сопровождении своих товарищей по оружию Спартак приступил к обходу лагеря; он останавливался по временам, напоминая льва, запертого в железной клетке, который с фырканьем и, ревом беспокойно ищет способ сломать решетки своей тюрьмы.

Когда гладиаторы подошли к тому месту, где высочайшей стеной подымались отвесные скалы, отделявшие площадку от вершины горы, Спартак поднял глаза на эту страшную крутизну и прошептал:

— Даже белки, и те не поднялись бы!.. И после короткого размышления добавил:

— А если бы даже мы поднялись?.. Мы только ухудшили бы наше положение.

Наконец начальники гладиаторов дошли до глубоких пропастей, выходивших на Сорренто, и остановились у края площадки, чтобы на глаз измерить их глубину. И почти все в ужасе отвели взоры перед этой головокружительной бездной.

— Здесь, — заметил один из начальников манипулы, — только камни могут достигнуть дна.

Невдалеке, сидя на земле, пятнадцать-двадцать гладиаторов, по национальности галлов, сплетали с необыкновенной ловкостью щиты из толстых ивовых прутьев, которые они потом покрывали кусками очень твердой кожи. Блуждающий взор Спартака, все еще погруженного в глубокое раздумье, случайно упал на эти щиты.

Видя, что Спартак смотрит на их работу, один из галлов сказал ему, улыбаясь:

— Щитов у нас в лагере не более семисот, и чтобы снабдить остальных пятьсот наших товарищей щитами, мы придумали сделать их хотя бы такие… И мы будем делать их.., пока у нас будет кожа!

— Гез и Тетуан щедро вознаградят вас в будущей жизни! — воскликнул Спартак, тронутый любовной заботой, побуждавшей этих бедных галлов посвящать делу освобождения угнетенных все свои свободные минуты, все свои силы и способности.

— А много у вас еще кожи? — спросил он.

— Десятка на два щитов!

— Эту мы достали в Помпее в последнюю нашу экскурсию…

— Жалко, что кожа не растет, как ивовые прутья в лесах! Последние слова галла поразили фракийца. Он встрепенулся, как будто приготовился к прыжку, и, нагнувшись к земле, набрал горсть ивовых прутьев.

— Ax!.. Клянусь Юпитером, всеблагим и величайшим освободителем! — воскликнул он с сияющим от радости лицом. — Мы спасены!.. — Этот мощный крик вырвался из глубины его груди.

Эномай, Борторикс и остальные центурионы, опционы и деканы повернулись к Спартаку, и глаза всех устремились на него с выражением вопроса.

— Что ты сказал? — спросил Эномай.

— Как это мы спасены? — задал вопрос Борторикс.

— И кто нас спасет? Кто говорит?.. Каким образом?.. — Послышались вопросы.

Спартак, внимательно рассматривавший прутья, сказал, обращаясь к своим товарищам:

— Вы видите эти прутья?.. Мы сделаем из них бесконечно длинную лестницу и один конец ее прикрепим к этой вот скале. Спустившись но одному в это глубокое ущелье, мы оттуда выйдем внезапно в тыл римлян и изрубим их в куски.

Грустная улыбка недоверия показалась на губах почти всех командиров, и Эномай, безнадежно покачав головой, сказал:

— Спартак, ты, право, бредишь!

— Лестницу в восемьсот или девятьсот футов длиною? — недоверчиво спросил Борторикс.

— Для того, кто сильно желает, — возразил Спартак твердо, — нет ничего невозможного. Нас тысяча двести человек, — за три часа мы сплетем эту лестницу.

И своими энергичными словами вселяя в других ту горячую веру, которая жила в нем самом, он приказал, чтобы четыре манипулы гладиаторов, вооруженных топорами, немедленно отправились в соседние леса нарубить ивовых прутьев потолще, а остальные разместились бы на площадке по манипулам в два ряда, и запаслись бы веревками, лентами, ремнями, пригодными для скрепления разных частей этой необыкновенной лестницы, которую они решили соорудить.

Меньше чем через час, постепенно начали возвращаться группы гладиаторов, ушедшие в лес. Они приносили с собой огромнейшие связки прутьев, и Спартак предложил всем принять участие в этой работе: одним подготовлять материал, другим связывать, третьим складывать по мере изготовления эту чудесную лестницу, которая должна была принести им спасение.

Работа протекала с пылом, равным степени опасности, угрожавшей гладиаторам; на площадке, где работала одновременно тысяча человек, господствовали порядок и тишина.

За два часа до захода солнца лестница, длиною почти в девятьсот футов, была готова. Тогда Спартак приказал четырем гладиаторам развернуть лестницу для того, чтобы он мог собственными глазами просмотреть ее и проверить наощупь ее прочность.

С наступлением сумерек Спартак приказал лагерю тихо сняться. В каждой полуманипуле гладиаторы сделали связку из своего оружия, потому что предстоящий спуск не позволял обременять людей лишней тяжестью. Это оружие решено было спускать на веревках, скрученных из обрывков ткани.

Приказав прикрепить к одному из концов лестницы два огромных камня, Спартак распорядился потихоньку опустить этот конец в пропасть. Фракиец хотел убедиться, выдержит ли лестница большую тяжесть: кроме этого он рассудил, что камни будут прочно держать лестницу на дне бездны, ослабляя опасное колебание этого хрупкого сооружения.

Когда приготовления закончились, Эномай первый приступил к опасному спуску. Обхватив руками верхушку скалы, к которой был прочно привязан конец лестницы, гигант германец, слегка побледнев, ибо этот рискованный спуск в бездну был для него новым, ранее не испытанным видом опасности, шутя проговорил:

— Клянусь всеведением и всемогуществом Вотана, я думаю, что даже Геллия, самая легкая из валькирий, не чувствовала бы себя удобно при этом необыкновенном спуске.

И пока он произносил эти слова, его гигантская фигура постепенно скрывалась меж скал, окружавших пропасть. Вскоре исчезла и его голова. Спартак, изогнувшись через скалу, следил глазами за спускавшимся товарищем и испытывал дрожь в теле при каждом колебании лестницы. Его лицо было очень бледно, и, казалось, что душа его висела на этой невиданной подвижной лестнице.

Гладиаторы столпились у края площадки; их мысли и взоры были направлены к пропасти; находившиеся позади поднимались на носки и смотрели на скалу, к которой была привязана лестница; среди ночной тишины слышалось только тяжелое дыхание тысячи двухсот человек, жизнь и судьба которых висели сейчас на этой хрупкой снасти из прутьев.

Волнообразное колебание лестницы продолжалось не более трех кинут, но оно показалось бедным гладиаторам тремя олимпиадами, гремя веками; наконец всякое колебание прекратилось.

И тогда тысяча голов на площадке, движимая одним побуждением, одной мыслью, повернулась ухом в сторону пропасти.

После нескольких мгновений послышался глухой голос, который сперва казался отдаленным и неясным, но постепенно усиливался:

— Слушай!

Вздох облегчения, подобный реву или рычанию, вырвался из всех грудей… Это был условный сигнал — Эномай беспрепятственно достиг дна пропасти.

Тогда, с лихорадочным пылом, гладиаторы начали один за другим спускаться по этой удивительной лестнице, которая — теперь это было ясно — вернет всех от смерти к жизни, от полного крушения к славной победе.

Добрых тридцать шесть часов продолжался спуск, и только на заре второго дня все оказались внизу, на равнине.

Нет нужды описывать, какими выражениями любви и признательности осыпали гладиаторы спасшего их Спартака.

Но он, призвав гладиаторов к молчанию, приказал каждой манипуле укрыться в окрестных скалах и притаиться там до наступления ночи.

Долгими, как вечность, показались эти часы нетерпеливым бойцам; но наконец солнце начало склоняться к западу. Едва стало темнеть, две когорты гладиаторов вышли из своих убежищ, выстроились и двинулись с величайшей осторожностью, — одна под начальством Эномая к морскому берегу, другая под командой Спартака — к Ноле.

И так как им надо было совершить одинаковый по расстоянию путь, то почти в одно время, за час до полуночи, та и другая зашли в тыл обоих римских лагерей.

Подойдя совсем близко к лагерю Мессалы Нигера, Спартак приказал своей когорте остановиться. Он направился к валу лагеря римлян.

— Кто идет? — закричал часовой, которому послышался шум в соседнем винограднике, откуда пробирался Спартак.

Спартак остановился, не произнося ни слова.

Невдалеке проходил патруль под начальством декана. Услышав оклик часового, декан поспешил к нему, чтобы узнать в чем дело.

Так как ночь была необыкновенно тихая, фракиец мог слышать следующий разговор, хотя и происходивший вполголоса:

— Что случилось? — спросил декан.

— Мне показалось, что какой-то шум раздался среди этих кустов винограда.

— После оклика «кто идет» ты что-нибудь еще слышал?

— Нет, как ни прислушивался.

— Вероятно это была лисица, идущая по следам курицы.

— Я тоже подумал, что этот шум листьев произвело какое-то животное, блуждающее по полям. О гладиаторах, конечно, говорить нечего, они там наверху и оттуда не выберутся.

— Я действительно слышал, как центурион повторял, что мышь в мышеловке.

— О, будь уверен, Клодий Глабр — старый кот, для зубов которого такой мышонок, как этот Спартак, — детская игрушка!

— Ну, конечно, клянусь Юпитером Статором! И после короткого молчания, декан продолжал:

— Стереги же лучше, Септимий, но не принимай лисиц за гладиаторов.

— Было бы слишком много чести для гладиаторов! — сострил солдат Септимий.

И снова все стало тихо.

Тем временем Спартак, глаза которого привыкли к темноте, начал различать то, что его интересовало, а именно — форму рва и вала римского лагеря. Он пришел сюда за тем, чтобы узнать, какие из четырех ворот лагеря были ближе всего.

В это время патруль, возвратившись на назначенный ему пост, разжег почти погасший костер, и скоро блестящие языки оживившегося пламени стали бросать свои лучи на частокол и помогать таким образом Спартаку в его намерениях. Он легко мог разглядеть, где расположены декуманские ворота, находившиеся в римских лагерях дальше всего от позиций, которым угрожал неприятель. В лагере Мессалы Нигера эти ворота были обращены в сторону Нолы.

Как только Спартак ознакомился с расположением вала, он пошел обратно. Добравшись до своей когорты, он с предосторожностями повел ее к декуманским воротам. Безмолвно шагал отряд, пока не подступил так близко к лагерю, что топот шагов не мог дойти до слуха римского часового.

— Кто идет? — закричал легионер Септимий тоном, по которому Спартак мог угадать, что на этот раз легионер не сделал ошибки, приняв лисиц за гладиаторов.

И, не получая ответа, бдительный Сетимий дал сигнал к тревоге. Но гладиаторы, бросившись бегом, спустились в ров и, подымаясь по другой его стороне с яростью и неслыханной быстротой, одни на спинах других, в мгновение ока были наверху частокола. Спартак, совершенно излечившийся от вывиха руки, проник сюда первым: он стремительно напал на легионера Септимия, с трудом защищавшегося от ударов, и закричал ему громовым голосом:

— Лучше было бы для тебя, злой насмешник, если бы вместо меня в эту минуту на тебя напала лисица, которую ты больше уважаешь, чем гладиатора.

Еще не закончив этих слов, он пронзил легионера насквозь.

Между тем гладиаторы по четыре, по восемь, по десять человек врывались в лагерь. Началась резня, какая обычно бывает при неожиданных ночных нападениях.

Тщетно пытались римляне оказать сопротивление яростному натиску гладиаторов, число которых увеличивалось с каждой минутой. Гладиаторы кидались на легионеров, захваченных врасплох, сонных, безоружных, и рубили их. Бойня была ужасающей.

Весь римский лагерь в один миг наполнился страшными криками и проклятиями. Это было не сражение, а кровопролитное избиение, во время которого за полчаса с небольшим свыше четырехсот легионеров простились с жизнью, остальные бежали, очертя голову, в разные стороны. Только около сорока, наиболее доблестных, под начальством Валерия Мессалы Нигера, почти все без лат и щитов, наскоро вооруженные мечами, пиками и дротиками, отступили к главным воротам лагеря, расположенным против декуманских. Храбро сражаясь, они старались сдержать врага, в надежде, что их сопротивление может дать время беглецам собраться и снова двинуться в бой.

Среди этих храбрецов выделялся Мессала Нигер; он упорно сражался, ободрял римлян доблестными призывами и от времени до времени звал Спартака, приглашая его померяться с ним в бою:

— Эй!.. Спартак!.. Подлый вождь гнуснейших разбойников!.. Где ты? Подлый раб, подойди скрестить мечи с свободными гражданами!.. Спартак, грабитель, где ты?

Несмотря на стоны, крики, звон оружия и шум разного рода, наполнявшие лагерь, фракиец услышал в конце концов дерзкие слова римлянина и, сильной рукой проложив себе дорогу среди своих бойцов, искал вызывавшего на бой, в свою очередь восклицая:

— Эй!.. Римский разбойник, грабитель, сын грабителей, оставь для себя эти прозвища, они твое единственное подлинное достояние!.. Вот я, римлянин, чего ты хочешь?

И при этих словах он встретился с Мессалой, который с необыкновенной яростью напал на него и закричал прерывистым от тяжелого дыхания голосом:

— Я хочу тебя изрубить.., на куски.., осквернить честный меч Валерия Мессалы, запачкав его твоей кровью…

Оскорбительные слова центуриона вызвали бешеный гнев фракийца, который, отбив яростную атаку римлянина, сам перешел в наступление. Одним ударом он превратил в щепки щит Мессалы, другим ударом пробил кольчугу, серьезно ранив противника в бок, и потом так сильно ударил по верху шлема, что несчастный был совершенно оглушен; и счастье ею, что имя Валерии Мессалы, воскресив воспоминания любви удержало руку гладиатора, готовую пронзить центуриона.

Фракиец задержал свой меч в момент, когда он был на несколько дюймов в груди упавшего врага, и крикнул:

— Иди, юноша, и расскажи, что подлый гладиатор подарил тебе жизнь!..

Он помог Мессале встать и передал его двум гладиаторам.

После того как были убиты почти все те храбрые римляне, которые пытались сопротивляться гладиаторам, римский лагерь оказался в полной власти победителей.

То же самое повторилось и там, где Эномай напал на лагерь Клодия Глабра. Менее чем через час он одержал полную победу над легионерами, обратившимися в стремительное бегство и оставившими лагерь во власти мятежников.

Таким образом, благодаря мужеству и проницательности Спартака, тысяча с небольшим гладиаторов одержала блестящую победу над тремя тысячами римлян.

День спустя оба отряда гладиаторов соединились в лагере Клодия Глабра, которого победители беспощадно осыпали остротами и насмешками, называя его кошкой, убежавшей от мыши. Они сочинили и под громкий хохот распевали веселую песенку приблизительно следующего содержания:

Жил кот когда-то старый,

Мышей противник ярый;

Решил он мышь поймать.

Он спящим притворился,

Над норкой притаился

И начал ждать…

Но враг проворный, ловкий

Из этой мышеловки

Коту на спину скок!

Кот думал о победе,

О лакомом обеде, —

И вот ему урок.

Веревку мышь достала,

Бубенчик привязала

К хвосту врага скорей,

Ужасный звон раздался,

Кот струсил и умчался

Под дружный смех мышей.

Между тем в Капуе гладиаторы толпами убегали из школы Лечтула Батиата. Ежедневно, даже ежечасно приходили в лагерь на Везувий сотни новых воинов, в течение двадцати дней после победы Спартака над Клодием Глабром их пришло свыше четырех тысяч; вооруженные копьями, щитами и мечами, отнятыми у римлян, они, вместе с тысячью двумястами уже сражавшихся под начальством фракийца, образовали первый легион армии угнетенных.

Хотя в Риме были заняты более серьезными нетрудными военными делами, поражение, понесенное Клодием Глабром, вызвало некоторый шум. Сенату и римскому народу казалось недостойным имени римлян, что легионеры, победители всего мира, были разбиты и изрублены толпами подлых гладиаторов.

А тем временем «подлые», свыше пяти тысяч человек, построенные в манипулы, когорты, легионы, появились в один прекрасный день у Полы, цветущего, богатого и многолюдного города Кампаньи. Раньше чем начать атаку, они потребовали от граждан чтобы те добровольно пустили их в город, обещая взамен уважать жизнь и имущество жителей.

Устрашенные грозящей им гибелью, горожане собрались на Форуме; здесь после продолжительных криков и споров — одни были за сдачу, другие — за оборону, — победила партия более смелых. Ворота города были заперты, горожане поспешили к стенам, чтобы отражать нападающих. В Неаполь, Брундизиум и в Рим были посланы гонцы за скорым и сильным подкреплением.

Послы попали в руки Спартака, державшего под наблюдением не только широкие дороги, но и тропинки. Оборона, проводимая плохо вооруженными и мало Приученными к военному делу обывателями, свелась к безумной и бессильной попытке, длившейся не более двух часов; гладиаторы, имевшие в своем распоряжении много лестниц, быстро и с ничтожными потерями овладели стенами, проникли в город и, раздраженные оказанным сопротивлением, начали избивать и грабить жителей.

Это произошло потому, что хотя Спартак и внушал своим бойцам самую строгую дисциплину, они не могли — как и псе солдаты вообще — избежать опьянения кровью и жажды разрушения, которые охватывают солдат против воли, когда при вступлении в город они бывают вынуждены сражаться.

Спартак с присущей ему энергией бросился по улицам города, удерживая гладиаторов от грабежа и убийств. С помощью командиров ему удалось через несколько часов добиться прекращения резни и грабежа.

Скоро букцины и трубы протрубили сбор, и всех гладиаторов облетел слух, что по приказу Спартака легион должен в строевом порядке отправиться на грандиозный Форум Нолы, славившийся великолепными старинными храмами, базиликами и портиками.

Меньше чем через час легион гладиаторов, выстроившись в три ряда, в полном порядке стоял на площади, и Спартак, поднявшись на ступеньки храма Цереры, повернул бледное и грозное от гнева лицо к солдатам. Простояв некоторое время с опущенной на грудь головой, погруженный среди глубочайшей тишины в скорбное раздумье, он поднял, наконец, голову. Его глаза сверкали гневом. Могучим голосом, прозвучавшим далеко по обширной площади, Спартак воскликнул:

— Неужели вы, дикие и преступные люди, добиваетесь имени грабителей, славы разбойников и убийц?

Затем, после нескольких минут общего молчания, он продолжал:

— Разве это та свобода, которую мы приносим рабам, та дисциплина, г помощью ко горой мы пытаемся стать людьми, достойными отнятых у нас прав, те благородные поступки, которыми мы расположим к себе итальянцев? Вам недостаточно иметь против себя величие и могущество римского имени, вы желаете возбудить против себя гнев, проклятия и месть всех народов Италии?.. Разве мало вам того вреда, который причиняет нам печальная слава созданная угнетателями, что мы — варвары, грабители и самые гнусные люди; вам кажется этого мало, и вы, вместо того, чтобы доблестными деяниями, строгой дисциплиной, образцовым поведением опровергнуть клевету, жертвой которой мы являемся, хотите еще подкрепить ее и усилить своими гнусными, позорными, подлыми поступками?..

Все в Италии смотрят на нас с боязнью, подозрением, недоверием, наше святое дело и, знамя, за которое мы сражаемся, самое высокое из всех, какие когда-либо развевались под солнцем на полях сражений, не пользуются на всем протяжении полуострова никакой симпатией: чтобы завоевать это расположение, у нас одно лишь средство — дисциплина.

Эта дисциплина своими железными петлями создала и создает непобедимую броню римских легионов; и не потому, что они сильнее и храбрее всех солдат на свете, — существуют народы, не уступающие им ни в отваге, ни в силе, — а потому, что не было среди всех армий более дисциплинированной, чем римская армия. Вот почему римляне побеждали всех своих врагов.

Ничем не помогут вам необыкновенная сила ваших рук и ваше мужество, если, подобно тому как вы переняли от римлян строевой порядок, вы не изучите и не будете проводить на деле их дисциплину.

Если вы хотите видеть меня своим вождем, я требую, чтобы вы подчинялись мне и умели сдерживать себя; ибо в порядке, в повиновении, в сдержанности — сила войска.

Каждый должен поклясться мне своими богами, своей честью, что с этого часа вы никогда не совершите самого незначительного проступка против дисциплины.

Если мы желаем победить, я должен чувствовать в себе силу, чтобы отрубить голову наиболее дорогому из своих друзей, если он окажется виновным в малейшем нарушении установленных нами законов. Нужно, чтобы мы могли вести себя так, как, по рассказам восхищенных историков, вели себя римские легионы, разбившие лагерь возле яблони; после снятия палаток яблоня осталась покрытой плодами в том же количестве, как в день устройства лагеря.

Лишь при этом условии мы будем достойны свободы, которой мы так страстно добиваемся, лишь при этом условии мы одержим победу над самым сильным и доблестным в мире войском.

В то время как Спартак говорил эту пламенную речь, шепот, гул одобрения слышался в рядах гладиаторов, очарованных грубым, но страстным красноречием своего вождя. Спартак окончил речь, и воины разразились бурными криками и сильнейшими рукоплесканиями.

Затем Спартак вывел свою армию из Нолы, вблизи которой на одном из холмов приказал разбить лагерь. На страже города он оставил две когорты, сменяя их ежедневно. Он изъял у жителей Нолы большое количество оружия, лат и щитов, для которых сделал обширный склад в лагере. Отсюда снабжались оружием рабы и гладиаторы, ежедневно прибывавшие под знамя восстания.

Спартак провел возле Нолы свыше двух месяцев, беспрерывно обучая своих солдат, число которых, все время увеличиваясь, дошло до восьми тысяч, так что он смог составить из них два легиона. Порядок и дисциплина, введенная доблестным фракийцем в войске, изумляли кампаяцев, чья собственность и жизнь не подвергались никакой опасности.

Между тем в Риме решили послать против взбунтовавшихся рабов и гладиаторов претора Публия Вариния с легионом солдат, состоявшим большей частью из добровольцев и молодых новобранцев, так как ветераны и легионеры, прошедшие боевую школу, были посланы против Сертория и Митридата.

За несколько дней до того как Публий Вариний двинулся из Рима со своими шестью тысячами людей и отрядом всадников из леса, расположенного невдалеке от Аппневой дороги и названного Эпицинийским, вышло вечером свыше двух тысяч человек. Они были вооружены как попало, всякого рода деревенскими орудиями, заостренными кольями и только очень немногие — копьями и мечами.

Это были две тысячи гладиаторов из школ Акциана, Юлия Рабеция и других ланист Рима, они собрались в этот лес поодиночке, согласно приказам, полученным от Крикса, под командой которого двигались теперь они по направлению к Везувию на соединение с легионами Спартака.

Утром 15 февраля того года, когда Метробий отправился к консулам Когте и Лукуллу, Крикс обходил школы гладиаторов, сообщая товарищам о восстании и советовал им соблюдать спокойствие.

Случилось, что в одной школе галл был арестован и отсюда отправлен в Мамертинскую тюрьму. После того, как его там продержали свыше двух месяцев, он подвергся сечению розгами, и, несмотря на твердость, с какой решительно отрицал свое участие в заговоре Спартака, его, вероятно, присудили бы к распятию, если бы гладиаторы не заставили ланист ходатайствовать о его освобождении.

Хотя Крикс был на воле, однако он понимал, что за ним строго следят, что школы находятся под наблюдением; поэтому он решил притвориться ничего не знающим и безучастным, надеясь таким путем ослабить подозрения со стороны ланист и властей.

Вот почему бедный галл, несмотря на все настояния Спартака, был вынужден подавить тревогу, желания и гнев, кипевшие в его груди, и не мог ни сам уйти, ни послать на Везувий хотя бы одну манипулу.

После бесконечных ухищрений, трудов, серьезных опасностей, через четыре месяца с лишним после начала восстания. Криксу удалось, наконец, бежать из Рима и укрыться в Эпицинийском лесу. Он был уверен, что если не все гладиаторы, которым он назначил здесь свидание, то по крайней мере очень многие из них явятся сюда.

Так в действительности и произошло. После двух дней тайного пребывания в тенистых, уединенных уголках этого леса галл мог отправиться к Везувию во главе двадцати манипул.

Радость и торжество по поводу их прибытия в лагерь Нолы не поддаются никакому описанию. Спартак оказал братский прием Криксу, которого он любил и ценил больше всех своих товарищей по несчастью.

Две тысячи гладиаторов, прибывших с Криксом, были немедленно полностью вооружены и равномерно распределены по двум легионам, из которых первым командовал Эномай, а второй был поставлен под начальство Крикса. Спартак, под единодушные клики, был снова провозглашен верховным вождем всей армии.

Через два дня после прибытия Крикса разведчики донесли Спартаку, что по Аппиевой дороге идет против него большими переходами претор Публий Вариний. Вождь гладиаторов приказал войску сняться с лагеря и ночью тайно выступил навстречу неприятелю.

Глава 13

От Казилинской до Аквинскои битвы

Публию Варинию было сорок пять лет. Плебей по происхождению, — крепкого телосложения, с неукротимым характером, гордой душой, он соединял в себе лучшие качества римского солдата. Умеренный в еде и питье, неприхотливый, привычный, как никто, к жаре, к холоду, к походам, к бодрствованию, к поенным занятиям, он был молчалив, сдержан и очень храбр. Если бы кроме этих ценнейших качеств Вариний обладал еще более развитым умом, более широким и глубоким образованием, то у него было бы все необходимое, чтобы стать консулом, полководцем, триумфатором. Но Публий Вариний не обладал большим умом, и за двадцать восемь лет боевой службы мог добиться только звания претора, да и то из уважения, которое вызывали его непоколебимое спокойствие и мужество при всех испытаниях, превосходное знание дисциплины, распорядка и других сторон военного дела.

Таков был человек, выступивший из Рима в восемнадцатый день перед июльскими календами (14 июня) 680 года и направившийся по Аппиевой дороге во главе шести тысяч легионеров, тысячи велитов, шестисот пращников и трехсот конников. В общем у него было около восьми тысяч воинов, молодых, сильных, отлично вооруженных. Квестором у Публия Вариния был Кней Фурий, человек тридцати пяти лет, мужественный, умный и прекрасно знавший военное дело, но погрязший в кутежах и дебошах Быстрым маршем Публий Вариний в три дня дошел до Гаэты и здесь расположился лагерем Он призвал к себе Павла Эрдения Тибуртина, префекта конницы и приказал ему быстро пробраться за Капую, собрать гам точные, подробные сведения о месте расположения восставших, об их числе, вооружении, а если удастся, то и об их планах.

Молодой Тибуртин выполнил данное ему поручение с благоразумием и осмотрительностью и побывал не только в Капуе, но и в Кумах, Байях, Путеслах, Геркулануме и Неаполе и даже в Помпее и Ателле; всюду он собирал сведения о неприятеле как у римских властей, так и у городских жителей и пастухов, и через четыре дня вернулся в лагерь Вариния. Он донес претору, что число бунтовщиков доходит уже до десяти тысяч, что они вооружены и обучены римскому строю, что лагерь их находится близ Нолы, откуда они делают набеги по окрестностям и откуда, по-видимому, не намерены уходить; по тщательности их лагерных укреплений видно, что они, не двигаясь, будут ожидать наступления римлян.

Получив эти сведения, Вариний долго обдумывал, как ему лучше всего поступить. В конце концов он решил разделить свои силы и, наступая по двум, почти параллельным, дорогам против лагеря гладиаторов, напасть на них одновременно с двух сторон; этим тактическим маневром он рассчитывал добиться окончательной и полной победы.

Он поручил квестору Кнею Фурию начальство над четырьмя когортами легионеров, тремястами велитов, двумястами пращников, сотней конников и приказал ему двинуться по Аппиевой дороге, а затем свернуть на Домициеву, которая шла вдоль морского берега, к Суррентуму; дойдя до Байев, — Фурий должен был задержаться здесь на семь дней, а затем двинуться в Ателлу и ждать там дальнейших распоряжений Вариния. Вариний же решил, что за то время, пока Фурий совершит этот переход, он сам подымится по реке Лирису до Интерамны и перейдет на Латинскую дорогу; у Алифы он оставит консульскую Латинскую дорогу и, перейдя на преторскую, которая обходит Кавдинские ущелья и ведет к Кавдиуму, выйдет в тыл гладиаторам. Здесь он, укрываясь, задержится на день; затем прикажет своему квестору двинуться из Ателлы и атаковать мятежников; гладиаторы, увидя свое численное превосходство над легионерами Фурия, выйду г ему навстречу всеми своими силами; тогда он нападет на врага с тыла и разобьет его на голову.

Таков был план военных действий, выработанный претором Публием Варинием, план сам по себе вовсе не плохой. Но успех его был возможен лишь в том случае, если бы гладиаторы, не двигаясь, дожидались римлян у Нолы, — обстоятельство, в котором Вариний, считавший Спартака не человеком, а чем-то вроде нечистого животного, нисколько не сомневался.

Фракиец же, как только узнал, что претор выступил против него, что он уже в Гаэте, немедленно двинулся по Домициевой дороге в Литернум, куда и прибыл в два быстрых и очень утомительных перехода.

Квестор Кней Фурий, продвигаясь вперед по той же Домициевой дороге, узнал от своих разведчиков, что Спартак со всеми своими силами, придя неожиданно в Литернум, находится от него немного дальше, чем на расстоянии однодневного перехода.

Если бы Кней Фурий был простым солдатом, то вышел бы один на один против гладиаторов, но как военачальник, подучивший определенные приказания, он не считал себя вправе вступить в бой с превосходящими силами неприятеля, победа над которым была очень мало вероятна. Отступление ему казалось трусостью, не оправдываемой даже соображением осторожности, так как, если бы он бежал по направлению к Лациуму, Спартак мог легко его нагнать и разбить на голову. Поэтому он решил оставить консульскую дорогу, взять влево, подняться до Калерума, оттуда в несколько часов добраться до Капуи. Там его две тысячи восемьсот солдат, соединившись с усиленным гарнизоном этого города, могли оказать мощное сопротивление гладиаторам.

Если бы Спартак двинулся в Лациум, то Кней Фурий успел бы снестись с Варинием, соединиться с ним, ударить в тыл дерзкому мятежнику и уничтожить его.

А если бы Спартак вернулся назад. Фурий успел бы исполнить полученные им приказания, вернувшись по Домициевой дороге.

Эти мудрые соображения и еще более мудрое решение свидетельствовали об уме и способностях Фурия; так поступил бы, вероятно, и сам Помпей Великий.

Поэтому Фурий велел сняться с лагеря за два часа до утренней зари и в глубокой тишине, в совершенном порядке двинулся к Каленуму. Предварительно он выслал по консульской дороге трех разведчиков, переодетых крестьянками, которые должны были на свой риск и страх дать неприятелю ложные сведения о Кнее Фурии, утверждая, что он отступил к Гаэте, то есть вернулся назад.

Но Спартак, узнав от разведчиков, что в Трифануме расположилась лагерем часть неприятельских сил, сразу понял, какой промах сделал претор Вариний, разделив свои войска с целью захвата войск Спартака в клещи; он полностью разгадал план и маневры неприятеля и с остротой мысли, свойственной только великим умам, тотчас же сообразил, что ему надо вклиниться между обеими частями неприятельского войска и разбить последовательно, с молниеносной быстротой обе, сперва бросившись на одну, потом на другую.

Одним из замечательнейших военных качеств Спартака, которое он обнаружил во время этой столь славной для него войны, была быстрота с какой он анализировал, рассчитывал, предвидел, отгадывал и с какой осуществлял принятое решение. Характером своего дарования во многом похожий на Наполеона, Спартак, перенесший в свое войско военный порядок и дисциплину римлян, не перенял от их полководцев педантизма запрещавшего уклоняться от определенных правил, от определенных норм. Приспособляя свои решения, свои движения и диверсии к местности, к условиям и к позиции неприятеля, он разработал и стал применять самую простую и в то же время самую логическую и выгодную тактику, — тактику быстроты, введенную Каем Марием, которая позже должна была дать Юлию Цезарю власть над всем миром. Во всех больших сражениях[12], оканчивавшихся победой Спартака и дававших ему по праву место рядом с наиболее знаменитыми полководцами древности, он оказывался победителем не только благодаря силе рук своих солдат, но также благодаря быстроте своих передвижений.

Вернемся к рассказу: Спартак, как решил, так и сделал. Краткой речью он воодушевил своих бойцов и, объяснив им необходимость ради, успеха их общего дела терпеливо перенести тяжести нового безостановочного похода, приказал сняться с лагеря. Оставив Домициеву дорогу, он по трудным тропинкам, скрываясь между холмами, спускавшимися от Капуи вплоть до моря, направился к Вольтурну, с ревом катившему свои стремительные волны среди этих холмов.

Результатом этой диверсии было то, что на утренней заре, когда квестор Фурий двигался на Каленум, Спартак подходил к Капуе, в трех милях от которой разрешил своим солдатам отдых на несколько часов. Около полудня он снова тронулся в путь и, смеясь над страхом защитников Капуи, заперших ворота, спустивших подъемные решетки и сбежавшихся на земляной вал в ожидании атаки, прошел мимо. Он повернул к Казилинуму, куда дошел к вечеру, в тот самый час, когда квестор Фурий прибыл в Каленум.

Казилинум был маленький, но веселый и многолюдный город, расположенный на правом берегу Вольтурна. При том положении, которое теперь занимали силы противников, Казилинум был наиболее важным пунктом: около него должна была развернуться предстоящая битва. Для Спартака было в высшей степени важно завладеть им, ибо оттуда он господствовал бы над обоими берегами и всей долиной Вольтурна. Расположившись там лагерем со своими легионами, он смог бы разъединить оба неприятельских отряда, лишив их возможности укрыться в Капуе и получил бы возможность нагнать их и разбить одного за другим.

Жители Казилинума, испуганные внезапным появлением гладиаторов, выслали навстречу Спартаку представителей городской власти с изъявлением покорности. Применять силы для овладения городом не пришлось. Расставив стражу у ворот и оставив одну когорту в городе, фракиец, вышел оттуда со своими легионами и разбил лагерь на одной из возвышенностей, близ ворот, выходивших в сторону Каленума.

За время, протекшее между поражением Клодия Глабра и походом Публия Вариния, Спартак, имея возможность свободно кружить почти по всей Кампанье, велел наиболее ловким и искусным наездникам войска выездить множество жеребцов, набранных с плодородных пастбищ этой провинции. Таким образом он сформировал конный отряд в шестьсот человек. Во главе его он поставил храброго и изящного Борторикса, который уступил прибывшему Криксу командование вторым легионом.

Когда лагерь был сооружен, Спартак приказал утомленным легионам расположиться на отдых, решив дать им здесь передышку на несколько дней, пока квестор Фурий, который, как предполагал Спартак, двигался по Домициевой дороге, не дойдет до Литернума. Здесь Спартак намеревался напасть на него с тыла и уничтожить его когорты.

Однако, будучи всегда крайне предусмотрительным, он призвал к себе Борторикса и приказал ему около полуночи разделить конницу на, два отряда и произвести рекогносцировку: одному отряду — по Домициевой дороге, вплоть до Трифанума, собрать сведения о неприятеле, а другому, в видах предосторожности, — по Аппиевой дороге, до Каленума, ознакомиться с местностью; на заре оба отряда должны были вернуться в лагерь и сообщить результаты своих разведок.

За час до восхода солнца, к немалому удивлению Спартака, первым вернулся отряд, отправившийся в сторону Каленума, с сообщением, что неприятель двигается с этой стороны прямо на Казилинум. Сперва вождь гладиаторов не поверил этому донесению, но, расспросив начальника отряда подробнее, поразмыслив над полученными сведениями, он понял все, что произошло: он сам сошел с Домициевой дороги и повернул вправо от нее, чтобы пропустить Фурия и зайти ему в тыл; но и римлянин сошел с этой дороги влево, чтобы избежать гладиатора и укрыться в Капуе; таким образом, оба, желая избежать друг друга, оставили консульскую дорогу и встретились на преторской.

Спартак велел немедленно трубить тревогу, вывел из лагеря первый легион и выстроил его в две линии в боевом порядке. Впереди он поставил две тысячи велитов и пращников, которые должны были в рассыпном строю напасть на неприятеля, едва он покажется; за этой первой линией стояла вторая часть легиона, вооруженная копьями и дротиками.

Второй легион Спартак разделил на две части, послав их через поля и виноградники, одну — направо, другую — налево. Он приказал им отойти подальше и спрятаться, а когда завяжется жаркая схватка, обойти и окружить римлян с флангов и с тыла.

Солнце только что встало, золотя окружающие холмы, зеленеющие виноградники, желтоватое жнивье и цветущие луга, когда появился конный авангард римлян; цепь пращников встретила неприятельскую конницу градом камней и свинцовых шариков. Всадники сейчас же повернули обратно и поскакали предупредить квестора Фурия о приближении неприятеля. Спартак, проделавший этот поход пешком, наравне со своими товарищами, как только началась битва, вскочил на своего великолепного вороного коня. Он велел трубить сигнал атаки беглым строем, желая напасть на неприятеля возможно быстрее и не дать ему времени выстроиться в боевой порядок.

При неожиданном сообщении о продвижении гладиаторов Кней Фурий приказал колонне своих легионеров остановиться и со спокойствием, которого никогда не теряют люди, обладающие истинным мужеством, отдал приказ, чтобы велиты и пращники сейчас же растянулись цепью. Удлиняя как можно более фронт, он хотел избежать окружения его когорт превосходящими силами противника. Легионерам он приказал занять позицию на холме, примыкающем к дороге, рассчитывая, что пока велиты и пращники будут сдерживать первый натиск гладиаторов, когорты выстроятся в боевую линию.

Несмотря на ужас и беспорядок, сопровождающие всегда неожиданное нападение, все распоряжения квестора были исполнены с большой быстротой и в сравнительном порядке.

Но маневры еще далеко не были закончены, как гладиаторы бросились уже на фронт римских пращников. Те, храбро защищаясь, все-таки были вынуждены под натиском подавляющих сил противника отступить до подошвы холма, где Фурий едва-едва успел разместить свои четыре когорты в боевую линию. Затрубили сигнал к атаке римские букцины, и легионеры под предводительством Фурия с такой силой ударили на вражеских велитов, что те в свою очередь должны были отступить. Но Спартак велел дать сигнал к отступлению, и две тысячи легко вооруженных гладиаторов, метнув последние дротики в неприятеля, исчезли в интервалы подходивших гладиаторских когорт. С громовым «барра!», которому вторило эхо по всей долине и в окружающих холмах, гладиаторы бросились на римлян. Вскоре ничего не было слышно, кроме оглушающего звона щитов, лязга мечей и диких криков бойцов.

Около получаса оба войска сражались с одинаковой яростью, с равной доблестью, но римлян было слишком мало по сравнению с гладиаторами, чтобы они могли долго сопротивляться столь бешеному натиску. Скоро преследуемые, теснимые, одолеваемые со всех сторон, легионеры Фурия начали подаваться. Как раз в этот момент вышел из засады Крикс со вторым легионом, и в одно мгновение римляне, обойденные, окруженные, атакованные с флангов и тыла, смешались и обратились в бегство. Спастись удалось очень немногим из них — стиснутые в кольцо мечей, почти все они, в том числе и Фурий, нашли почетную смерть.

Таким образом, менее чем через два часа закончилась битва, которая может быть названа скорее не сражением, а бойней при Казилинуме.

На следующий день после этой новой победы, где гладиаторы понесли сравнительно с римлянами довольно легкие потери, Спартак, не теряя времени, снялся с лагеря у Казилинума и, пройдя через отроги Апеннин, направился к Сидициуму. Здесь он раскинул лагерь, послав немедленно конницу в Теанум, отстоявший отсюда за несколько миль, чтобы раздобыть сведения о преторе Публии Варинии, который, по расчетам Спартака, должен был пройти здесь по пути к Алифам два или три дня назад.

Когда разведчики вернулись из рекогносцировки, Спартак увидел по их донесениям, что не ошибся и что Публии Варинии только накануне вышел из Теанума, направляясь к Алифам. Тогда гладиатор после долгого размышления, тщательно взвесив все возможности, решил перерезать дорогу претору Варинию и вступить с ним в бой раньше, чем подкрепления от городов и союзников затруднят победу над его когортами.

Поэтому на следующий день фракиец вышел из Сидициума и, следуя вдоль Вольтурна, прошел по правому его берегу до Кавдинских ущелий, сюда он прибыл после восьмичасового марша; и здесь, на берегу реки, расположился лагерем. А на следующее утро, приказав нарубить побольше деревьев и навалить их поперек реки, которая в это время обмелела и была неглубока, он со своими легионами перешел по этому мосту на левый берег, где недалеко от Кавдинских ущелий занял сильную, господствовавшую над Латинской дорогой позицию; здесь он снова раскинул лагерь, ожидая противника.

И тот не замедлил явиться: около полудня Публии Варинии со своими когортами показался со стороны Алиф. Спартак уже построил свои легионы, и вскоре началось сражение.

Жестока и кровопролитна была схватка; сражались до вечера. Римляне держались мужественно и доблестно, выше всякой похвалы, но при заходе солнца они должны были отступить в беспорядке; новый сильный натиск очень скоро превратил отступление в дикое бегство. Сперва их преследовала и избивала гладиаторская пехота, но когда бегущие, которым страх дал крылья, намного опередили своих преследователей, букцины по приказу Спартака протрубили отбой. Едва пространство очистилось от гладиаторов, конница помчалась, отпустив повода, за толпами беглецов и устроила жестокую резню.

Свыше двух тысяч римлян было убито в этом сражении при Кавдинских ущельях, и более тысячи пятисот ранено. В числе раненых был и сам Варинии. Большая часть раненых попала в руки победителей, но Спартак, обезоружив их, отпустил на свободу, так как решил не брать пленных до тех пор, пока не будет иметь на своей стороне много городов, ибо присутствие пленных в лагере при известных обстоятельствах может стать опасным.

Немалы были потери гладиаторов в этом сражении: свыше двухсот пятидесяти было убито и почти вдвое больше ранено.

В безутешном отчаянии Публий Вариний укрылся в Алифах, где он получил печальное известие о полном разгроме квестора Из страха перед новым наступлением победителя, которому он не был бы в состоянии оказать сопротивление, проклиная богов неба и ада, враждебную судьбу и ненавистного гладиатора, Вариний самым быстрым маршем двинулся через ущелья Апеннин и, покинув Кампанью, укрылся в Бовиануме.

Две блестящие победы одержанные Спартаком в течение трех дней доставили ему уважение войска и сделали его имя еще более грозным во всех провинциях южной Италии.

Из Кандинских ущелий Спартак, не теряя времени, спустился в Кавдиум, где нашел Брезовира, гладиагора-галла (с ним читатели познакомились уже в кабачке Венеры Либитины в Риме в тот день, когда верховный суд Союза угнетенных присудил к смерти шпиона Кая Верреса). Брезовир с пятидесятые товарищами только что бежал из Капуи в лагерь Спартака.

По его совету фракиец решился испробовать маневр, с помощью которого он надеялся добиться свободного выхода из Капуи для пяти тысяч гладиаторов, оставшихся еще в школе Лентула Батиата.

Спустя три дня после сражения при Кавдинских ущельях, Спартак, во главе десяти тысяч воинов, появился под стенами Капуи. Он послал в город герольда с требованием к префекту и Сенату разрешить выход из города безоружным пяти тысячам гладиаторов; если власти откажутся выполнить это требование, Спартак грозил штурмовать город, предать его грабежу и огню и беспощадно перерезать всех граждан, без различия возраста и пола.

Известие о победах Спартака, разукрашенное молвой, уже дошло до Капуи и привело в крайнее изумление всех обитателей. Появление страшного врага у ворог города внесло отчаяние и ужас в трепещущие души горожан; требования и угрозы Спартака завершили дело, и паника охватила всех.

Сенат собрался в храме Дианы, а на Форум, около храма, сошлась огромная толпа. Менее чем в полчаса все лавки были закрыты. Женщины, распустив волосы, сбежались в храмы и призывали на помощь богов. На улицах слышались возгласы простого народа, который громко требовал от сенаторов, чтобы они согласились на предложение гладиатора и этим спасли население Капуи от истребления.

Меций Либеон с бледным, искаженным лицом, дрожа и заикаясь от волнения, доложил Сенату требование Спартака. Сенаторы, не менее взволнованные и дрожащие чем префект, испуганно смотрели друг на друга и ни один не осмеливался взять слово, чтобы дать совет в момент столь тяжелой опасности.

Воспользовавшись этой нерешительностью и молчанием, военный трибун, храбрый опытный воин, командовавший четырьмя когортами, присланными римским Сенатом для защиты Капуи, попросил разрешения изложить свое мнение. В грубых, но красноречивых словах он, нисколько не поддавшись панике, доказывал, что требования Спартака являются пустыми угрозами, рассчитанными на трусость граждан, что гладиатор не может пойти на штурм и не пойдет, так как город слишком хорошо защищен своими грозными укреплениями. Войско, не имеющее скорпионов, таранов, катапульт, баллист и стенных кос, не отважится на штурм.

Но страх, обуявший изнеженных капуанских сенаторов, — страх, от которого в первый момент у них слова застыли на устах, теперь встряхнул их, заставил вскочить с мест, как будто их укусил тарантул. Все они хором заголосили, что трибун сошел с ума, что Нола была взята менее многочисленными и хуже вооруженными гладиаторами всего в два часа, что в ней были сожжены дома и вырезаны все жители; что они для удовлетворения каприза честолюбивого трибуна не желают быть изрубленными; что высылка из города этих пяти тысяч гладиаторов является мудрым и благоразумным мероприятием, так как будет устранена постоянная опасность восстания и резни… К этому присоединились настояния собравшегося на площади народа, который громко требовал, чтобы сенаторы спасли город, и Меций Либеон поставил на голосование предложение, внесенное многими сенаторами: удовлетворить требование Спартака… Оно было принято почти единогласно.

Таким образом пять тысяч гладиаторов, запертых в школе Лентула, были выпущены из города и присоединились к Спартаку, стоявшему лагерем у подошвы соседней горы Тифаты. Они были немедленно полностью вооружены и составили третий легион, начальство над которым было дано Борториксу, передавшему Брезовиру обязанности начальника конницы.

Спартак быстро вернулся в Нолу и пробыл там около тридцати дней. Он с увлечением обучал свой новый легион, заставляя его ежедневно упражняться в строевых приемах. Тем временем до него дошла весть, что претор Вариний собирает новые силы, чтобы снова пойти против него. Спартак решил опередить Вариния: оставив Крикса с двумя легионами в Ноле, он взял с собой один легион, перешел Апеннины и неожиданно для противника появился у стен Бовианума.

Вариний, действительно, послал римскому Сенату донесение о несчастном ходе этой войны. Напоминая о своей прежней службе отечеству, честный солдат как милости просил у Сената, чтобы на нем, ветеране стольких битв, не оставили навек позор этих поражений, дали возможность довести войну до конца и искупить обиды злой судьбы.

Сенат удовлетворил справедливую просьбу храброго Вариния, послал ему восемь когорт, составленных из четырех тысяч ветеранов, и дал полномочия собрав среди марсов, самнитов и пиценов еще шестнадцать когорт, так что он мог составить два легиона, необходимых для окончания войны с гладиаторами.

Претор, в глазах которого старшинство чина и службы в армии являлось бесспорным преимуществом, назначил Лелия Коссиния на пост квестора, вакантный после смерти Фурия, хотя в его распоряжении были гораздо более умные и дальновидные трибуны, чем Лелий Коссиний. Поручив ему командование восемью когортами, только что присланными из Рима, Вариний приказал ему оставаться в Бовиануме, чтобы помешать Спартаку проникнуть в Самниум, а сам с двумя тысячами воинов, оставшимися от разгрома при Кавдинских ущельях, направился в страну марсов и пиценов с целью набрать солдат.

Когда Спартак подошел к Бовиануму, вызывая Коссиния на бой, тот, согласно полученному строжайшему приказу, оставался в городе. Он бесился, что не сможет броситься на гладиатора, но решил терпеливо сносить оскорбления и вызовы.

Тогда Спартаку стал ясен план Вариния и, решив не дать ему времени собрать войска в Самниуме и Пицене, он оставил Эномая с легионом в устроенном под Бовианумом лагере, а сам, во главе одной турмы всадников, вернулся в Нолу.

Здесь его ждали очень приятные новости. Первой, и самой приятной, было прибытие гладиатора Граника, который привел с собой свыше пяти тысяч галлов, германцев и фракийцев из школ Равенны. С этим подкреплением войско гладиаторов, разделенное на четыре легиона, достигало уже двадцати тысяч, и Спартак чувствовал себя непобедимым. Второй новостью, не менее радостной чем первая, было прибытие в лагерь гладиаторов его сестры Мирцы. Спартак обнял ее со слезами нежности и в сильнейшем порыве чувства покрыл ее лицо поцелуями. А девушка, задыхаясь, целовала лицо, руки, одежду Спартака и шептала прерывающимся от рыданий голосом:

— О Спартак… Спартак… Любимейший брат мой! Как я дрожал, как трепетала за тебя… Ты подвергался стольким опасностям в этой кровопролитной войне… Я не находила нигде покоя.., постоянно думала:

«А вдруг он ранен?.. Не нуждается ли он во мне?» Потому что никто. Спартак мой, не мог бы за тобой так ухаживать, как я.., если когда-либо… Да избавят от этого боги!.. И я все время плакала.., и просила великодушнейшую Валерию.., мою добрую госпожу.., о том, чтобы она отпустила меня к тебе. И она вняла моим просьбам, бедняжка!.. Да поможет ей Юнона за ее доброту!.. Вняла.., дала мне свободу, знаешь?.. Я теперь свободна и теперь всегда буду с тобой.

Она щебетала, по-детски ласкаясь к брату, из глаз ее текли слезы, и в каждом ее движении сквозила радость.

Невдалеке от этой группы стоял, молча созерцая братские ласки, белокурый красавец Арторикс, тоже прибывший два дня тому назад вместе с Граником из Равенны. Наконец он робко приблизился и сказал:

— А меня, дорогой Спартак, непобежденный и непобедимый наш вождь, ты удостоишь объятия и поцелуя?

И при этих словах юноша посмотрел украдкой на девушку, как бы прося прощения за то, что похищает у нее один из братских поцелуев.

— О Арторикс!.. — воскликнул Спартак, обнимая юношу и прижимая его к своей груди. — О милый Арторикс!.. Дай я тебя поцелую… Дай я тебя обниму, благороднейший юноша!

Таким образом к радости последних месяцев по поводу блестящих побед и замечательных результатов, достигнутых с начала этой страшной войны, судьба пожелала прибавить Спартаку еще личную радость — вновь обнять сестру и Арторикса, двух дорогих ему людей.

Однако вскоре лицо Спартака, сиявшее радостью, стало печально и мрачно. Склонив голову на грудь, он глубоко вздохнул и погрузился в скорбные размышления, а затем, попрощавшись с друзьями, ушел вместе с сестрой в свою палатку. Он страстно хотел расспросить Мирцу о Валерии, но благородная стыдливость по отношению к сестре удерживала его.

К счастью Для Спартака, неугомонное и веселое щебетанье девушки скоро, без всяких расспросов и без всякой задней мысли, — ибо Мирца, не подозревала об отношениях, существовавших между Спартаком и Валерией — коснулось и вдовы Суллы.

— О, поверь, поверь, Спартак, — повторяла девушка, приготовляя в то же время скромный пирог на обрубке ствола дерева, заменившем фракийцу стол, — если бы все римские матроны походили на Валерию, то рабство было бы уничтожено законами; сыновья рожденные такими женщинами, не могли бы, не желали бы примириться с каторгой, наказанием, розгами, распятием на крестах и резней гладиаторов, — Да, я верю этому.., я верю… — горячо воскликнул Спартак.

— Она тебя уважает гораздо больше, чем какая-нибудь другая госпожа уважала бы ланисту своих гладиаторов. Очень часто она восхищалась тобой, особенно после того как ты разбил свой лагерь на Везувии… При каждом известии, которое она имела о тебе.., когда услыхала, что ты победил трибуна Сервилиана.., когда она узнала, что ты разгромил Клодия Глабра… Часто она говорила: «Да, он рожден великим полководцем!»

— Она сказала это? — воскликнул в нетерпении Спартак, на лице которого отражались все движения души, взволнованной тысячью чувств, ощущений и воспоминаний.

— Да, да, именно так и сказала, — ответила Мирца, продолжая готовить еду. — Мы долго останемся в этом лагере?.. Мне нужно будет обязательно заняться твоей палаткой — она совсем не подходит для доблестного вождя гладиаторов, в ней полный беспорядок.., в ней самого нужного нет. Она похожа на палатку последнего солдата. Да, верно, она так и говорила… И даже однажды она затеяла спор с оратором Гортензием, своим братом… Ты его знаешь?.. Она доказывала ему, что война, затеянная тобой, справедлива и что если боги действительно устраивают дела смертных, ты не можешь не победить окончательно.

— О, божественная Валерия!.. — прошептал про себя чуть слышно Спартак, побледнев и дрожа от волнения.

— Она несчастна, я это знаю.., я заставала ее много раз с глазами, полными слез.., я очень часто слыхала, как она глубоко, тяжко вздыхала… Но о чем она вздыхает и плачет, я не могла догадаться… О том ли, что она поссорилась с родственниками Мессала.., об умершем ли муже… Хотя это едва ли… Словом, я не знаю… Единственное ее утешение, это дочка Постумия.., Ах, какое прелестное и милое создание!..

Спартак глубоко вздохнул, вытер рукой слезы, стремительно обошел кругом палатку и, чтобы переменить разговор, спросил Мирцу:

— А скажи мне, сестрица, знаешь ли ты что-нибудь о Марке Валерии Мессале Нигере, двоюродном брате Валерии?.. Мы с ним встретились, сражались.., я его ранил.., но спас ему жизнь… Не знаешь ли, случайно, поправился он?

— Да, да, поправился!.. И до нас дошла весть о твоем великодушии. Валерия тебя благословляла со слезами, когда Гортензий пришел рассказать ей об этом на виллу в Туокулуме, где мы жили, так как со смерти Суллы она почти целый год провела в своей тускуланской вилле.

В этот момент один из гладиаторов деканов появился на пороге палатки и сообщил вождю, что юноша-солдат, только что прибывший из Рима, желает немедленно поговорить с ним.

Спартак вышел из палатки на преторий. Так как лагерь гладиаторов был построен по образцу римских лагерей, то палатка Спартака была расположена на наиболее возвышенном месте, и перед ней оставлено пространство для судилища — место, называемое римлянами преторием.

Выйдя из палатки, Спартак увидел не юношу, как ему доложили, а совсем мальчика, едва достигшего четырнадцати лет, в полном вооружении, изящном и очень богатом.

На нем была кольчуга из мелких серебряных колечек, плотно облегавшая плечи и тонкую талию, и спускавшаяся почти до колен. На талии она была стянута кожаным пояском, отделанным серебром и осыпанным золотыми гвоздиками. Ноги были защищены стальными поножами, завязанными позади икр кожаными ремешками; правая рука была покрыта нарукавником, тоже стальным, на левой висел маленький бронзовый щит, круглый и легкий, на выпуклой поверхности которого были вычеканены рельефные фигуры и узоры изумительной работы. С правого плеча спускалась на левый бок, вместо перевязи, длинная и прочная золотая цепь, к которой был привешен небольшой легкий меч. Маленький серебряный шлем, на задней стороне которого вместо нашлемника подымалась золотая змейка, покрывал голову мальчика, а из-под шлема пробивались локоны тончайших рыжих волос, обрамлявшие прелестное лицо, совершенно детское и белоснежное, как алебастр. Большие миндалевидные глаза цвета морской воды ярко блестели и придавали этому наивному и женственному личику выражение смелости и решительности, мало соответствовавшие нежному телосложению мальчика.

Спартак сперва посмотрел на него с удивлением, потом взглянул на аекана, вызвавшего его из палатки, как бы спрашивая его, — тот ли это воин, который желал говорить с ним, и, увидев, что декан движением головы дал утвердительный ответ, двинулся к мальчику и спросил с изумлением:

— Так это ты хотел меня видеть?.. Кто ты?.. Что тебе нужно? Лицо мальчика внезапно покрылось румянцем, затем почти моментально побледнело, и после минутного колебания мальчик твердо ответил:

— Да, я, Спартак, я.

Затем, немного помолчав, добавил:

— Ты меня не узнаешь?

Спартак стоял, вглядываясь в эти прелестные и нежные черты, как бы ища в своей памяти какое-нибудь старое воспоминание, какой-нибудь отдаленный намек, затем ответил, смотря в упор на своего собеседника:

— В самом деле.., мне кажется… Я тебя видел.., но где?.. Когда?..

За словами гладиатора снова последовало молчание. Он первый нарушил его, спросив мальчика:

— Ты римлянин?

Мальчик покачал головой и, улыбнувшись, сказал:

— Твоя память не так сильна, как твоя рука, доблестный Спартак! При этой улыбке, при этих словах как будто молния осветила память фракийца.

— Может ли это быть?.. Клянусь Юпитером! Это ты, Эвтибида?

— Да, я Эвтибида, — ответил мальчик, вернее, девушка, так как перед Спартаком действительно стояла гречанка-куртизанка. — Разве я не была рабыней? Не видела, как дорогих мне людей сделали рабами? Разве я не лишилась отечества? Не была, благодаря распутству римлян, доведена до положения презренной куртизанки?

Эти слова девушка произносила со сдержанным гневом.

— Я понимаю тебя.., понимаю… — печально и задумчиво проговорил Спартак, так как в этот момент он вспомнил, вероятно, о своей сестре.

И на мгновенье он замолчал, а потом, подняв голову, с глубоким и скорбным вздохом прибавил:

— Ты слабая женщина, привыкшая к удобствам, к удовольствиям изнеженной жизни… Что ты умеешь делать? Что ты хочешь здесь делать?

— Ах! — воскликнула она в гневном порыве, которого нельзя было предвидеть у этой слабой девушки. — Пусть Аполлон Дельфийский просвети! его разум!.. Он ничего не понимает!.. Ax!.. Клянусь фуриями-мстительницами!.. Я говорю тебе, что я хочу отомстить за моего отца, за моих братьев, за мою порабощенную родину, за мою юность, загубленную разнузданными страстями наших угнетателей, за мою честь, затоптанную в грязь, за мою жизнь, осужденную на вечный позор, и ты меня спрашиваешь, что я могу делать в этом лагере?

Лицо девушки приняло такое выражение, ее прекрасные глаза, ставшие страшными, пылали таким гневом, что перед этой дикой энергией Спартак почувствовал себя потрясенным и почти растроганным. Протягивая гречанке руку, он сказал:

— Пусть так! Оставайся в лагере, участвуй в наших походах, если можешь долго ходить, сражайся вместе с нами, если умеешь сражаться…

— Я думаю, я могу.., все, чего я хочу, — возразила, нахмурив лоб и брови, с очень решительным видом девушка, схватив и судорожно пожав протянутую ей Спартаком руку.

Но это прикосновение как будто в один миг отняло у нее всю энергию и мужскую силу; она задрожала всем телом, побледнела как смерть, почувствовала, что у нее подгибаются колени, и едва не упала в обморок. Фракиец левой рукой схватил ее за другую руку и помешал ей упасть.

При этом новом пожатии Спартака Эвтибида вздрогнула, как будто озноб пробежал по ее жилам, и фракиец участливо спросил:

— Что с тобой? Чего ты хочешь?

— Целовать твои руки, твои славные руки, — прошептала она глухим голосом, склоняясь и покрывая их жаркими поцелуями, — о, славнейший Спартак!

Облако затуманило глаза великого вождя, почувствовавшего, что кровь кипит в его жилах и внезапным пламенем ударила в голову. Он на одно мгновение был близок к тому, чтобы сжать в объятиях девушку, но тут же, с силой встряхнувшись, как бы для того, чтобы освободиться от чар, быстро отдернул руки и, отойдя от девушки, строго сказал:

— Благодарю тебя, храбрая девушка, за защиту дела угнетенных, благодарю тебя за выражения восхищения; но мы, желающие искоренить рабство, должны начать с уничтожения рабских поступков.

Эвтибида, будто смутившись, стояла молча, наклонив голову.

Спустя момент, гладиатор сказал:

— К какой части нашего войска ты желала бы приписаться?

— С того дня как ты поднял знамя восстания, я с утра до вечера обучалась фехтованию и верховой езде… У меня с собой три прекрасных скакуна, — сказала куртизанка, которая, постепенно овладев собой и успокоившись, подняла наконец глаза на Спартака. — Хочешь взять меня к себе в качестве контуберналия?

— У меня нет контуберналиев, — ответил вождь гладиаторов.

— Однако если ты создал войско рабов, восставших за свободу, по римскому образцу, то теперь, когда это войско выросло до четырех легионов, будет правильно, если и ты, его вождь, подобно консулу у римлян, окружил бы себя штатом, способствующим поддержанию власти и повышению ее достоинства. С завтрашнего же дня тебе обязательно нужны будут контуберналии, так как на фронте, где сражается двадцатитысячное войско, ты не сможешь в одно время быть на всех пунктах, и тебе нужны будут ординарцы для передачи твоих приказов начальникам легионов.

Спартак стоял, с удивлением смотря на девушку, и, когда она кончила говорить, прошептал:

— Ты необыкновенная девушка!..

— Лучше скажи, пылкая и упорная душа мужчины в слабом женском теле, — гордо возразила гречанка. И, спустя минуту, продолжала:

— У меня твердое сердце и наблюдательный ум, я одинаково владею греческим и латинским языком, я могу оказать серьезные услуги нашему делу, которому я принесла в дар все свои богатства — около шестисот талантов — и которому с этой минуты торжественно посвящаю всю мою жизнь.

С этими словами она отошла на несколько шагов от претория к улице, на которой сновали гладиаторы, и протяжно свистнула. Тотчас же появился раб, погонявший перед собой лошадь, на спине которой висели два небольших мешка с золотом: это был дар Эвтибиды восставшим. Конь остановился перед Спартаком.

А тот, все более дивившийся смелости и пылкости молодой гречанки, долго не знал что ей ответить. Наконец он сказал, что так как это лагерь рабов, желающих завоевать себе свободу, то он, естественно, открыт для всех рабов, сражающихся за свое дело, что поэтому и ее с радостью примут в лагере гладиаторов. Вечером соберутся старшины Союза, чтобы обсудить вопрос о принятии ее великодушного пожертвования; что же касается ее просьбы быть зачисленной в его контуберналии, он ничего не обещает: если будет решено, что вождю гладиаторов надлежит их иметь, он ее не забудет.

Поблагодарив ее еще раз, он прибавил несколько ласковых и благосклонных слов, но произнес их сурово и печально. Затем он попрощался с ней и вернулся в свою палатку.

Девушка осталась неподвижной, как статуя, на своем месте, провожая глазами Спартака, пока он не скрылся в палатке, затем, придя в себя, глубоко вздохнула и медленно, с поникшей головой пошла в ту часть лагеря, которая у римлян отводилась для союзников; там она приказала своим рабам поставить себе палатку — И все-таки я его люблю… — шептала она чуть слышно. Между тем Спартак велел созвать в свою палатку Крикса, Граника, Борторикса, Арторикса, Брезовира и остальных трибунов и до глубокой ночи держал с ними совет.

Решения, принятые на этом собрании, были следующие: деньги, принесенные в дар гречанкой-куртизанкой, принять и заказать на них большое количество оружия, щитов и панцирей всем оружейникам соседних кампаяских городов; гречанке присвоить почетное звание контуберналия, и, вместе с девятью юношами, приписать ее к штату, который будет учрежден при верховном вожде для передачи приказов; двести талантов из шестисот, полученных от Эвтибиды, употребить на покупку уже объезженных коней, чтобы иметь возможность быстрее сформировать кавалерию, численность которой явно была мала по сравнению с многочисленной пехотой — основной силой войска гладиаторов.

Что касается военных действий, то было решено, что Крикс останется с двумя легионами в Ноле и вместе с Граником будет обучать равеннский легион, прибывший в лагерь два дня назад. Спартак же с легионом Борторикса соединится с Эномаем у Бовианума и нападет на Коссиния с Варинием раньше, чем они окончательно сформируют новое войско.

Когда Спартак прибыл к Бовиануму, он узнал, что Эномай, которому надоело сидеть в лагере под городом, уже два дня как снялся с лагеря и направился в Сульмо, где, по донесению разведчиков, находился, набирая войска, Вариний.

Спартак понял всю опасность положения, в которое через несколько дней попадет Эномай, дав отдохнуть своему легиону шесть часов, бросился по следам Коссиния, опередившего его на два дня.

Но Коссиний, старый неудачливый солдат, боявшийся нарушить существующие обычаи, шел правильными дневными переходами в двадцать миль каждый. Спартак в два перехода, свыше чем в тридцать миль каждый, нагнал его возле Ауфидены, атаковал, нанес ему тяжелое поражение и преследовал с таким упорством, что Коссиний, вне себя от стыда и отчаяния, бросился в ряды гладиаторов и в неравной схватке нашел смерть, А Спартак, продолжая и на следующий день свое быстрое продвижение, прибыл как раз во-время, чтобы превратить поражение, угрожавшее Эномаю, в победу. Эномай завязал бой с Варинием, имевшим под своей командой почти восемь тысяч человек; под натиском римлян гладиаторы уже начали подаваться, когда явился Спартак и изменил судьбу сражения, — Вариний был разбит и с немалыми потерями стремительно отступил Дав легионам три дня отдыха, Спартак стал кружить по всему Лациуму. Два месяца он потратил на посещение городов Анагнии, Арпинума. Ферентинума, Касинума, Фрегелл и, пройдя Лирис, овладел Норбой, Суэссой-Помецией и Привернумом, к великому ужасу римлян, которые видели приближение разбойника к своим воротам.

Во время этих набегов Спартак собрал столько рабов и гладиаторов, что за два месяца успел сформировать еще два легиона и полностью их вооружить.

Между тем, с одобрения Сената, Публий Вариний набрал среди пиценов много солдат, получил из Рима новые подкрепления и, горя желанием смыть позор понесенных поражений, в конце августа выступил из Аскудума. Во главе восемнадцати тысяч бойцов, большими переходами он надвигался на Спартака. Спартак, дошедший в эти дни до Террацины, услыхав о приближении Вариния, двинулся ему навстречу и нашел его стоящим в лагере у Аквинума. Накануне сентябрьских ид (12 сентября) оба войска сошлись и вступили в решительное сражение.

Длительной и кровопролитной была битва, но к вечеру римляне начали сдавать, колебаться и, наконец, под бешеным натиском гладиаторов, были вынуждены бежать. Последний натиск был так силен, что легионеры пришли в полное расстройство, и победители учинили среди них жестокую резню.

Вариний отчаянно боролся за поддержание чести римского имени и долго сопротивлялся, но, раненный Спартаком, должен был оставить в его руках своего коня и благодарить богов за то, что ему чудом удалось спастись. Свыше четырех тысяч римлян погибло в этом кровопролитном сражении. Гладиаторы овладели оружием, обозами, квартирным инвентарем, знаменами неприятельских легионов и даже взяли в плен ликторов, которые обычно шли впереди претора.

Глава 14

Спартак устраивает смотр своим легионам

После поражения при Аквинуме претор Публий Вариний, собрав остатки своих легионов, около десяти тысяч человек, отступил в Норбу и укрепился там, чтобы защищать одновременно и Аппиеву и Латинскую дороги, на случай если ненавистный гладиатор, который перевернул все правила тактики и опрокинул традиции всех наиболее опытных полководцев, несмотря на зимние холода, осмелится двинуться против Рима.

Спартак тем временем поставил свои легионы на отдых в бывших римских квартирах.

Передав Эномаю начальство над четырьмя легионами и заставив его поклясться честью, что он ни в коем случае не двинется из лагеря, пока не получит приказа, Спартак тайно выступил из лагеря во главе трехсот всадников, с определенной целью, известной только ему одному.

Между тем в лагерь под Нолой в течение двухмесячного похода Спартака в Самниум и Лациум рабы и гладиаторы стекались толпами, так что Крикс мог сформировать еще три легиона по пять тысяч в каждом и поручил командование ими Арториксу, Брезовиру и одному старому кимвру. Этот кимвр, по имени Вильмир, несмотря на грубость и дикость характера и на пьянство, пользовался высокой репутацией среди гладиаторов за геркулесовскую силу и за прямоту души.

Легионы, согласно предписанию Спартака, ежедневно выходили упражняться в фехтовании, в тактических приемах, в атаках. Солдаты занимались этим очень охотно и старательно. Надежда добиться свободы и увидеть торжество своего правого дела воодушевляла этих несчастных, насильно оторванных от родины, от семей, от привязанностей; сознание., что они идут под светлым знаменем свободы, подымало попранное чувство собственного достоинства и облагораживало их в собственных глазах. Жажда мести за испытанные оскорбления воспламеняла в сердцах этих людей желание померяться оружием с угнетателями. Энтузиазм этого молодого войска усиливался довернем, которое гладиаторы питали к своему безгранично почитаемому, беспредельно любимому вождю.

Когда в лагерь пришло известие о победе, одержанной Спартаком над легионами Публия Вариния при Аквинуме, радость была единодушной, шумной и пылкой. Всюду раздавались веселые песни, праздничные клики и оживленные разговоры.

Эта суматоха и оглушительный шум удивили Мирцу. Она вышла из палатки, в которой проводила почти целые дни, и спросила у проходивших солдат, чем вызвано это ликование.

— Спартак еще раз победил!

— Он совершенно разбил римлян!

— Где?.. Как? И когда?.. — спросила взволнованно девушка.

— При Аквинуме?

— Три дня тому назад…

— Он разбил претора и захватил его коня, ликторов и знамена! В это время на преторий явился Арторикс. Он шел к Мирце сообщить ей подробности об одержанной ее братом победе, но, подойдя к ней, густо покраснел и смутился так сильно, что не знал как начать речь.

— Так вот.., здравствуй, Мирца, — пробормотал юноша, блуждая глазами по сторонам и теребя перевязь, спадавшую с левого плеча на правый бок, — ты уже знаешь.., это было при Аквинуме… Как твое здоровье?

И после короткою колебания закончил:

— Так вот, значит, Спартак победил.

Смущенный Арторикс казался самому себе смешным: язык у него точно прилип к гортани, и он был вынужден вытягивать из себя слова. Дело в том, что Арторикс, эта нежная, чистая душа, так привязанная к Спартаку, с некоторого времени испытывал сердечные волнения, каких он никогда не знал раньше. Вид Мирцы его волновал; ее голос вызывал в нем неизъяснимый трепет, а ее речи, казавшиеся сладчайшими звуками сафической арфы, переносили его в неведомые, полные неги миры и заставляли забывать обо всем окружающем.

Сперва он отдавался целиком этим сладостным ощущениям, не стараясь разгадать их характер и источник, давал убаюкивать себя опьянявшей его таинственной гармонии, не понимал и не старался понимать, что происходило в его душе.

С того дня как Спартак отправился в Самниум, молодому гладиатору часто случалось находиться в палатке вождя возле Мирцы, причем он не знал, как и для чего он приходил туда; часто случалось, что он как бы в беспамятстве оказывался посреди поля в нескольких милях от лагеря, не имея возможности объяснить себе, как он попал туда и о чем он думал, пока шел.

Мирца, сперва не замечавшая частых посещений Арторикса, всегда охотно беседовала с ним, нежно отдаваясь искренней дружбе. Но с течением времени и в ее поведении появились странности: она то краснела, то внезапно бледнела, обнаруживала волнение, задумчивость и стеснение.

Тогда юноша принялся внимательно исследовать свою душу и понял, что он отчаянно влюблен в сестру Спартака.

И он решил, что причина этого поведения девушки, столь же странного, как и его собственное, — ее презрение к нему; он не подумал, что и Мирца, подобно ему, могла пройти через все волнения страсти. Арторикс не смел льстить себя надеждой, что девушка питает к нему любовь, равную той, которую он испытывает к ней, и вовсе не предполагал, что ее смущение имеет тот же источник, что и его собственное.

Таким образом, оба юных существа обрекли себя на жизнь, полную тайных страданий и постоянной тревоги. Они (ткались избегать друг друга, желая быть вместе; принуждая себя не видеться часто, встречались, а встречаясь, хотели говорить, но молчали; убежденные в том, что надо расстаться, — стояли без движения, с потупленными взорами, лишь по временам тайком поглядывая друг на друга, словно считая это преступлением.

Поэтому Арторикс с радостью воспользовался вестью о новой победе Спартака, чтобы пойти к палатке фракийца. Он говорил самому себе, что более законного основания пойти к девушке не может быть, и старался убедить себя в том, что из-за глупой щепетильности не сообщить Мирце столь радостную весть было бы не только ребячеством, но прямо дурным поступком.

И он побежал к девушке, с сердцем, трепетавшим радостью и надеждой, с твердым решением победить то волнение. Ту странную робость, которые сковывали его, когда он бывал с нею. Он решил поговорить с ней откровенно и смело, как подобает мужчине и воину, открыть ей всю свою душу, так как, — думал он, приближаясь к палатке Спартака, — это странное положение вещей должно же когда-нибудь кончиться.

Но когда Арторикс очутился возле Мирцы, все его прекрасные намерения рассеялись как дым, и он стоял перед ней, как мальчик, пойманный на месте преступления учителем; поток красноречия, который должен был излиться из его уст сразу иссяк; и ему удалось произнести лишь несколько бессвязных и отрывистых слов, в которых не было ни капли здравого смысла.

Пламенный румянец выступил на лице девушки, и после небольшого колебания она сказала Арториксу слегка дрожащим голосом, силясь придать ему твердость:

— Послушай, Арторикс, ну разве так рассказывают сестре о геройских подвигах брата?

При этом упреке юноша покраснел и, черпая в нем мужество, недостававшее ему вначале, подробно рассказал девушке обо всем, что сообщили курьеры о сражении при Аквинуме, — А Спартак не ранен? — спросила Мирца, с тревогой следя за рассказом гладиатора. — Правда, не ранен?.. Верно, что с ним ничего не случилось?..

— Да нет! Как всегда, он вышел невредимым из всех опасностей.

— Ах, именно его мужество, которым он мог бы померяться с богами, — воскликнула слабым голосом Мирца, — и заставляет меня дрожать за него каждый час, каждую минуту.

— Не бойся, благородная девушка: пока у Спартака в руке меч, нет оружия, которое нашло бы дорогу к его груди.

— О, я верю, — сказала, вздыхая, девушка, — что он непобедим, как Аякс, но знаю, что он не неуязвим, как Ахиллес.

— Высшие боги, покровительствующие нашему справедливому делу, охранят драгоценную жизнь нашего вождя.

Тут оба замолчали.

Арторикс смотрел влюбленными глазами на белокурую девушку с тонкими чертами лица и изящной фигурой.

Мирца, устремившая взгляд в землю, не видела, но чувствовала на себе взоры юноши, и этот пылающий влюбленный взгляд одновременно доставлял ей удовольствие, беспокойство и смущение.

Молчание длилось с минуту, но показалось девушке целым веком; она в конце концов очнулась и, решительно подняв глаза на Арторикса, сказала:

— Ты сегодня не выведешь свой легион в поле для обучения?

— О Мирца, тебе так неприятно мое присутствие? — воскликнул юноша, опечаленный этим вопросом.

— Нет, Арторикс, вовсе нет, — возразила с необдуманной пылкостью девушка и, тотчас же остановившись и покраснев, как пурпур, прибавила, заикаясь:

— Дело в том.., так как ты.., обычно так строго относишься к своим обязанностям…

— Чтобы отпраздновать победу Спартака, Крикс дал сегодня полный отдых легионам.

На этом их беседа снова прекратилась.

Наконец Мирца сделала решительное движение, чтобы вернуться в палатку, и сказала, не глядя на гладиатора:

— Прощай, Арторикс.

— О, нет, выслушай меня, Мирца, не уходи! Я должен сказать тебе то, что уже давно хочу сказать.., непременно должен сказать тебе это сегодня! — воскликнул торопливо Арторикс, осмелевший при движении девушки; он не желал расстаться с ней, не открыв своей души.

— Что ты хочешь мне сказать? О чем ты хочешь со мной говорить? — спросила Мирца, скорее опечаленная, чем удивленная словами юного галла.

— Вот.., выслушай меня.., и прости меня… Я хотел сказать.., я должен оказать.., но нужно, чтобы ты не обиделась на мои слова.., так как.., я не виноват.., и затем.., уже два месяца…

Забормотав что-то бессвязное, он остановился. Но потом вдруг слова стремительно прорвались подобно потоку, вышедшему из своего русла:

— И зачем я должен скрывать это от тебя?.. Зачем я должен принуждать себя скрывать страсть, которую я больше не могу подавлять, которая видна во всех моих поступках, в каждом моем слове, каждом взгляде, каждом вздохе? До сих пор меня удерживала боязнь оскорбить тебя, страх перед твоим отказом, подозрение, что я тебе противен, но теперь я не могу, не могу больше противостоять очарованию твоего взгляда и твоего голоса, непреодолимой силе, влекущей меня к тебе; я чувствую, что не могу и не хочу больше жить в этих терзаниях, в этой тревоге… Я люблю тебя, прекрасная Мирца, я люблю тебя, обожаемая Мирца, я люблю тебя как наше знамя, как Спартака, и гораздо больше, чем самого себя. Если этой любовью я оскорбил тебя, если я тебя огорчил, прости меня: таинственная сила, более могучая, чем моя воля, овладела моей душой, и я не мог, поверь мне, освободиться от ее власти!

На этом он закончил свою речь, произнесенную дрожащим от волнения голосом, склонил голову и остановился в покорной позе, ожидая с трепетом в душе ее решения.

Мирца слушала юношу с очевидным и все растущим волнением; глаза ее расширились, затем постепенно наполнились крупными слезами. Когда Арторикс кончил, чувства, волновавшие девушку, должно быть, достигли своего высшего предела, так как грудь ее поднималась и опускалась с необычайной быстротой. Некоторое время девушка стояла совершенно неподвижно; она уже не сдерживала слез, а глаза ее с выражением мольбы ласкали белокурую голову юноши, склонившуюся к ней. После минутного молчания она ответила слабым и надрывающимся от рыдания голосом:

— Ах, Арторикс! Было бы хорошо, если бы ты никогда не думал обо мне, а еще лучше, если бы ты никогда не говорил мне о своей любви…

— Значит, я тебе безразличен, противен? — грустно спросил галл, подымая сильно побледневшее лицо.

— Ты мне не безразличен и не противен, великодушный и благородный юноша. Самая богатая девушка, самая знатная женщина должна бы гордиться твоей любовью, но эту любовь., надо, чтобы ты вычеркнул ее из своего сердца.., мужественно и навсегда…

— Но почему? Почему?.. — спросил с тоской, с мольбой, протянув к ней руки, несчастней гладиатор.

— Потому, — продолжала говорить Мирца слабым, заглушенным рыданиями голосом, — потому, что ты не можешь любить меня.., потому что любовь между нами невозможна…

— Что? Как? Что ты сказала? — прервал ее юноша, делая несколько шагов по направлению к ней, как бы для того, чтобы схватить ее за руки. — Что ты сказала?.. Невозможна?.. Почему же невозможна?.. — воскликнул он в отчаянии.

— Невозможна! — сказала твердым, но печальным голосом девушка. — Я говорю тебе — невозможна!

И она сделала шаг, чтобы вернуться в палатку. Но так как Арторикс двинулся, как бы желая последовать за нею, она остановилась и, сделав повелительный жест правой рукой, сказала подавленным голосом:

— Именем гостеприимства я прошу тебя никогда больше не входить в эту палатку… Приказываю тебе это именем Спартака!

При имени обожаемого вождя Арторикс склонил голову, разразившись горькими рыданиями, остановился, разбитый и уничтоженный тяжестью неожиданно обрушившегося на него несчастья..

А Мирца, с лицом бледным и помертвелым от горя, едва сдерживая слезы, исчезла в палатке.

Галл долгое время стоял пораженный, в беспамятстве, шепча только время от времени едва слышно:

— Не.., воз.., можна.. Не.., воз.., мож.., на…

Его вывели из этого состояния громкие звуки музыки, которыми огласили воздух оркестры лагеря.

Схватившись обеими руками за голову, для того, чтобы заглушить жестокий шум в висках, Арторикс, шатаясь, как пьяный, ушел с претория.

В палатках гладиаторов слышались песни, гимны и веселые клики: войско хотело достойным образом отпраздновать победу Спартака при Аквинуме.

А Спартак тем временем во главе своих трехсот кавалеристов во весь опор мчался по направлению к Риму. Фракиец счел рискованным ехать днем по Аппиевой дороге только с гремя сотнями человек, поэтому он пускался в путь с наступлением ночи, а на заре укрывался в лесу или в какой-нибудь патрицианской вилле, расположенной вдали от дороги. Таким образом, едучи быстрой рысью, он в полночь третьего дня, с момента оставления аквинского лагеря, достиг Лабика. Здесь, велев своей коннице разбить лагерь в тайном и безопасном месте, вождь гладиаторов призвал к себе самнита, командовавшего отрядом, и приказал ему ожидать здесь двадцать четыре часа. В случае, если он, Спартак, не вернется к этому времени, отряду надлежит отправиться обратно в Аквинум, следуя по той же дороге и тем же порядком, как они приехали сюда.

И он верхом один отправился по дороге в Тускулум.

На очень живописных холмах, окружавших этот старинный город, стояли многочисленные виллы римских патрициев, которые съезжались сюда в летние месяцы дышать целебным воздухом Лациума.

В двух милях от города, Спартак спросил у одного земледельца, вышедшего на полевые работы, как проехать к вилле Валерии Мессалы, вдовы Луция Суллы. Получив точные указания, он поблагодарил крестьянина и, пришпорив своего вороного, направился по указанной дорожке. Вскоре Спартак доехал до виллы. Спустив на лицо забрало, он позвонил привратнику.

Последний ни за что не хотел будить управителя дома и сообщить ему, что солдат из когорт Марка Валерия Мессалы Нигера армия консула Лукулла, просит допустить его к Валерии, чтобы передать ей от ее двоюродного брата чрезвычайно важные известия.

Кое-как Спартаку удалось уломать привратника, но после короткого разговора с домоуправителем он убедился, что старый домоуправитель оказался еще упрямее привратника.

Домоуправитель не сдавался ни на какие доводы Спартака и наотрез отказался разбудить так рано свою госпожу.

— Ну, хорошо, — сказал, наконец, Спартак, решившийся прибегнуть к хитрости, чтобы добиться своего, — ну хорошо, добрый человек, ты разбираешь написанное по-гречески?

— Я не знаю греческих букв, хотя бы уже потому, что довольно плохо разбираю латинские, и потому, что…

— Но, может быть, в этой вилле найдется хоть один раб-грек, знающий греческий язык, или кто-либо другой, кто мог бы прочесть рекомендательное письмо, с которым трибун Мессала направил меня к своей двоюродной сестре?

Он с тревогой ожидал ответа домоуправителя и делал вид, что ищет под латами пергамент. Если бы в вилле нашелся раб, умеющий читать по-гречески, он тотчас же сказал бы, что потерял письмо.

Но домоуправитель глубоко вздохнул и, покачивая головой, с горькой улыбкой ответил:

— Все рабы сбежали с этой виллы — греки и не греки — в лагерь гладиатора…

И тут, понизив голос, прибавил с глубоким презрением:

— Подлого гладиатора, гнусного и проклятого.., да испепелит его всевышний Юпитер!

В первую минуту Спартаком овладел гнев, и хотя говоривший был старик, он почувствовал искушение его ударить. Но, поборов это искушение, он спросил домоуправителя виллы Валерии.

— А почему ты понизил голос, ругая гладиатора?

— Почему… — ответил в смущении домоуправитель, — потому, что Спартак принадлежал раньше семье Валерии и ее мужу, великому Сулле, он был ланистой их гладиаторов., и Валерия, моя превосходная госпожа, — пусть боги покровительствуют и пошлют ей радость на долгие годы — имеет слабость считать этого Спартака великим человеком.., и решительно не хочет, чтобы о нем худо говорили…

— О преступнейшая женщина!.. — сказал Спартак иронически.

— Эй ты, солдат! — воскликнул домоуправитель, отступив на два шага и измеряя своего собеседника с головы до ног хмурым взглядом, — кажется, ты осмеливаешься говорить дерзости о моей высокоуважаемой госпоже!

— Вот тебе на!.. Я совсем и не хочу ругать ее, но раз она, благородная римская матрона, на стороне гладиатора…

— Это верно.., я тебе сказал… Это ее слабость…

— А, понимаю! Но если ты, раб, не желаешь считать эту слабость достойной порицания, то надеюсь, что я, свободный, могу находить ее такой.

— Но ведь виноват во всем Спартак!

— Да, конечно, клянусь скипетром Плутона!.. Я это тоже говорил — во всем вина Спартака. Позволить внушить к себе симпатию добродетельной магроны…

— Он — гнуснейший гладиатор!

— А что тебе худого сделал Спартак? За что ты его так ненавидишь?

— Что он сделал мне худого? Ты спрашиваешь, что он сделал мне худого?

— Я тебя спрашиваю об этом, потому что этот мошенник, насколько я слышал, объявляет свободу рабам, а ты ведь тоже раб и, казалось бы, должен по справедливости сочувствовать ему.

И, не дав времени домоуправителю ответить, он тут же прибавил:

— Если только ты не притворяешься…

— Я притворяюсь… Я притворяюсь!.. О, пусть Минос будет милосерд к тебе в день суда!.. И с чего ты взял, что я притворяюсь?.. Своей безумной затеей этот грязный Спартак сделал меня самым несчастным человеком. Хотя я раб, но, имея при себе своих двух сыновей, я был самым счастливым из людей… Двух прекраснейших юношей! Если бы ты их видел! Если бы ты их знал! Они были близнецы, с изволения богов, красавцы и похожи друг на друга, как Кастор и Поллукс…

— Ну хорошо Что же случилось с ними?..

— Они ушли в лагерь гладиатора, и уже три месяца у меня нет от них вестей… И кто знает, живы ли они?.. Да, кто знает. О великий Сатурн, покровитель Самниума, не допусти, чтобы они были убиты, мои дорогие, мои ненаглядные, мои любимые сынки!

И старик разразился безудержными рыданиями, поразившими и растрогавшими Спартака.

После минутного молчания фракиец сказал домоуправителю:

— Значит, ты думаешь, что Спартак поступил дурно, желая свободы для рабов? Ты думаешь, что плохо сделали твои сыновья, уйдя к нему?

— Клянусь всеми богами, покровителями Самниума! Конечно, плохое дело — восстать против Рима. И о какой свободе говорит этот глупый гладиатор? Я родился свободным в горах Самниума. Пришла гражданская война… Наши вожди кричали: «Желаем приобрести, права гражданства для нас и для всех жителей Италии». И мы восстали, мы сражались, рисковали жизнью… А потом… А потом, я, свободный пастух Самниума, стал рабом семейства Мессалы. И хорошо для меня, что я попал к этому благородному и великодушному семейству. И жена свободного самнита стала тоже рабой и родила сыновей в рабстве и…

Здесь старик остановился на мгновение; затем, продолжая свою речь, прибавил:

— Безумие.., мечты.., фантазия… Мир был и будет всегда разделен на господ и рабов, на богатых и бедных, на знатных и плебеев… и всегда он будет так разделен… Фантазия… Мечты…Ив погоне за ними бесплодно проливается драгоценная кровь — кровь наших сыновей! Ради чего? Что мне в том, что рабы станут свободными? если ради этого будут убиты мои сыновья? На что мне эта свобода? Чтобы проливать слезы? А если мои сыновья останутся в живых… Допустим, что все идет великолепно, и что завтра я и они будем свободны. А дальше? Что мы сделаем с нашей свободой, раз у нас нет ничего? Теперь мы у нашей добрейшей госпожи имеем все необходимое и даже больше — имеем лишнее, завтра мы, свободные, пойдем работать на чужих полях за такую ничтожную плату, что не на что будет жить… О, как мы будем счастливы, когда мы получим свободу.., умирать от голода!.. О, как мы будем счастливы!..

Старый домоуправитель на этом закончил свою речь. Грубая и бессвязная вначале, она, по мере того как он говорил, становилась все выразительнее и произвела глубокое впечатление на Спартака. Склонив голову, он долго стоял, погруженный в тяжелые и грустные думы.

Наконец он очнулся и спросил домоуправителя:

— Итак, здесь в вилле нет никого, кто понимал бы по-гречески?

— Никого.

— Принеси мне стилос и дощечку.

Когда домоуправитель подал требуемое солдату, тот на воске, покрывав таем дощечку, написал по-гречески два стиха из Гомера:

Я издалека пришел, о женщина милая сердцу,

С тем, чтобы пылко обнять твои, о царица, колени.

Протягивая домоуправителю дощечку, он сказал ему:

— Распорядись, чтобы служанка немедленно разбудила госпожу и передала ей дощечку, иначе вам обоим будет худо.

Домоуправитель посмотрел раз-другой сначала на эти ему непонятные знаки, затем на Спартака, который задумчиво прохаживался по аллее. Наконец старик, невидимому, решился исполнить полученное приказание и направился в главный дом виллы.

Спартак продолжал ходить по аллее. Шагая то медленно, то быстро, то останавливаясь, то снова принимаясь ходить, он боролся с бурей, бушевавшей в его душе. В ушах у него звучали слова старого домоуправителя, которые произвели на него потрясающее впечатление, Он думал:

«Клянусь всеми богами Олимпа!.. Он прав… Если его сыновья умрут, что даст ему свобода в его сиротливой старости? Что ему в свободе, если он увидит ее лишь в костлявом и грозном образе голода?.. Конечно, он прав!.. Но тогда.., чего я ищу? Чего домогаюсь?.. Кто я?.. Кого представляю?.. Чего хочу?..»

И здесь он на мгновение остановился, будто испугавшись своих собственных вопросов; затем возобновил свою прогулку, медленно шагая, с склоненной на грудь головой. И продолжал думать:

«Итак, я преследую какую-то околдовавшую меня химеру, представлявшуюся мне истиной. Я гоняюсь за миражем, которого никогда не поймаю. Разве я брежу.. Или фантазирую?.. И ради своих фантазий проливаю потоки человеческой крови?..»

Но спустя мгновение он поднял голову и стал ходить уверенными шагами.

«Клянусь всемогущей молнией Юпитера Олимпийского, — думал он, — ведь нигде не сказано, что свободе должен сопутствовать голод, и что человеческое достоинство должно одеваться в грязные лохмотья жалкой нищеты! Кто это сказал? В каком божеском декрете это написано?»

Походка Спартака стала более быстрой и возбужденной, подавленность его проходила.

«Явись теперь передо мною, божественная истина, явись во всем блеске твоей непорочной наготы, влей бодрость в мою душу, сохрани мне чистую совесть и укрепи меня в моих святых намерениях!.. Кто же, кто установил неравенство среди людей?.. Разве не родимся мы равными?.. Разве не одни и те же у всех нас члены, не одни и те же потребности, не одни и те же желания?.. Разве не одинаковые у нас чувства, ощущения, разум и самосознание?.. Разве жизненные блага не одни и те же для всех?.. Не дышим мы все одним и тем же воздухом, не питаемся мы все одним и тем же хлебом, не утоляем жажду из одних, и тех же источников?.. Разве природа установила различие между обитателями земли?.. Разве она одних освещает и согревает жаркими лучами солнца, а других осуждает на вечную тьму?.. Разве роса спускается, принося одним благо, а другим гибель?.. Разве не рождаются, одинаково после девятимесячной беременности, сын царя и сын раба?.. Разве боги избавили царицу от родовых мук, испытываемых женой бедняка-крестьянина?.. Разве патриции живут вечно или умирают иначе, чем плебеи?.. Или трупы господ не гниют так же, как и трупы слуг?.. И разве кости и прах богатых чем-либо отличаются от праха и костей бедных? Кто же, пользуясь своей силой, установил различие между одним человеком и другим, кто первый сказал: „Это — твое, а это мое“ и захватил права своего собственного брата?.. Если грубая сила была основой первой несправедливости, почему мы не можем восстановить равенство, справедливость и свободу? И если мы проливаем свой пот на чужой земле для того, чтобы вырастить и кормить наших детей, то почему нам не пролить нашу кровь, чтобы сделать их свободными и вернуть им все права?»

Здесь Спартак остановился, задерживая бег своих мыслей, и, испустив глубокий вздох удовлетворения, закончил свои рассуждения:

«Ну хорошо… Что же говорил тот?.. Ослабевший, упавший духом, огрубевший от рабства, он уже не сознает себя человеком, и влачит свое существование как животное, утратив чувства человеческого достоинства и справедливости!»

В этот момент вернулся домоуправитель и сообщил Спартаку, что Валерия поднялась с постели и ожидает его в своих комнатах.

Спартак поспешил туда с трепетом в сердце. Его ввели в комнату, где на небольшом диване сидела матрона. Он поднял забрало и упал к ее ногам.

Валерия обвила руками его шею, и уста двух любящих, без слов, без звука, слились в долгом и пламенном поцелуе. Погруженные в экстаз невыразимого счастья, во власти ни с чем не сравнимого сладостного опьянения, они долгое время молчали, прижавшись друг к другу.

Наконец, словно по какому-то знаку, они оторвались друг от друга, откинулись назад, чтобы рассмотреть лица. Они были бледны, взволнованы, потрясены. Валерия, одетая в белоснежную столу, с густыми, черными, распущенными по спине волосами, с сияющими от радости черными глазами, в которых все-таки дрожали крупные слезы, первая нарушила молчание. Она прошептала придушенным голосом:

— О Спартак… Спартак мой… Как я счастлива снова видеть тебя! И, вновь обняв его, порывисто лаская и целуя, говорила задыхающимся голосом:

— Как я дрожала… Сколько вытерпела.., сколько плакала… Все думала, каким ты подвергаешься опасностям.., за тебя я.., дрожала… «Мое сердце.., поверь мне.., мое сердце бьется.., только для тебя… Ты — моя первая любовь, ты будешь последней и единственной… настоящей любовью в моей жизни!»

Продолжая беспрерывно ласкать его, она засыпала его вопросами:

— Скажи мне, мой Аполлон, скажи мне, как ты пришел сюда? Может быть, ты идешь на Рим со своим войском? Ты не подвергаешься опасности, оставаясь здесь, не правда ли? Ты расскажешь мне подробности последнего сражения? Я слышала, что ты под Аквинумом разбил восемнадцать тысяч легионеров… Когда окончится эта война, заставляющая меня дрожать каждый час? Ты добьешься свободы, не правда ли? И ты сможешь вернуться в свою Фракию, в эту счастливую страну, где некогда жили боги.

Умолкнув на миг, она добавила более слабым и вкрадчивым голосом:

— И туда.., я тоже смогу последовать за тобой.., и жить, неведомая миру, рядом с тобой.., любя тебя вечно, тебя, смелого, как Марс, прекрасного, как Аполлон, любя тебя, насколько я способна, всеми силами моей души, о дорогой Спартак.

Гладиатор грустно усмехнулся над этими нежными и обманчивыми иллюзиями, которыми его возлюбленная хотела украсить будущее, и, лаская ее черные волосы, целуя ее в лоб, он прошептал:

— Продолжительная и жестокая будет война.., и я буду очень счастлив, если мне удастся вывести рабов, ставших свободными, в их родные страны. Но чтобы установить справедливость и равенство в мире, понадобится война народов, которые восстанут не только против Рима, но против прожорливых волков, против ненасытных патрициев, против привилегированной касты в собственной стране каждого!

Последние слова гладиатор произнес удрученным и подавленным тоном, грустно качая головой: было видно, что он мало надеялся увидеть при жизни результат этого великого дела. Валерия стала утешать Спартака своими поцелуями; ласки ее рассеяли облако грусти, покрывшее морщинами лоб гладиатора.

Принесли маленькую Постумию; ее детские проказы, смех и щебетание были бесконечно милы, а личико, на котором блестели большие черные глаза, составлявшие чудесный контраст с массой белокурых густых волос, — очаровательно.

Когда сумерки начали спускаться на землю, печаль стала постепенно заволакивать радость, кратковременно оживившую отшельнический покой Валерии; вместе с дневным светом будто улетела из этого дома также и радость.

Спартак рассказал Валерии, каким образом он попал к ней, и сообщил, что его долг, долг непременный и святой, обязывал его вернуться этой же ночью в Лабик, где его ожидал отряд конницы. Естественно, что это сообщение глубоко огорчило влюбленную женщину. Удалив маленькую Постумию, она со слезами на глазах бросилась в объятия любовника.

И так провели Спартак и Валерия шесть часов — от часа первого факела до тихого часа ночи — в тесных беспрерывных объятиях и в поцелуях. Она беспрестанно повторяла среди рыданий, что мрачное предчувствие сжимает ей сердце, что если он уйдет, то ей уже не обнимать его никогда, что последний раз она видит и ласкает человека, так сильно заставившего ее сердце трепетать настоящей, глубокой любовью.

Спартак старался рассеять страх и осушить слезы Валерии. Среди поцелуев шептал он ей самые нежные слова надежды и утешения, ободряя ее, смеясь над ее предчувствиями и опасениями; но было видно, что страх Валерии проник и в сердце Спартака. Его улыбка стала напряженной, почти мрачной, а слова с трудом выходили из уст. Он тоже чувствовал, что им овладевают грустные мысли, скорбные предчувствия, и как ни старался, не мог избавиться от этих ощущений.

В этом состоянии они оставались вплоть до момента, когда вода, капавшая в стеклянном шаре клепсидры, стоявшей на шкафу у стены, дошла до шестой черты, обозначавшей шестой час ночи. Тогда Спартак, незаметно для Валерии часто бросавший взгляд на клепсидру, встал с дивана и, вырвавшись из ее объятий, стал надевать латы, шлем и меч.

Валерия страстно обвила руками шею Спартака и, прижавшись к нему бледным лицом, на котором сверкали черные глаза, задыхаясь от рыданий, стала говорить.

— Нет, Спартак, нет.., не уходи.., не уезжай, из сострадания.., ради твоих богов.., в память о дорогих тебе.., я тебя умоляю.., я тебя заклинаю.., дело гладиаторов идет хорошо.., у них храбрые начальники… Крикс… Граник… Эномай.., они поведут гладиаторов.., а ты.., нет.., нет… Спартак.., ты останешься здесь.., здесь, где нежность.., беспредельная преданность.., безграничная любовь.., окружат ласками, радостями.., твое существование…

— О, Валерия, моя Валерия… Неужели ты хочешь, чтобы я стал бесчестным? — говорил Спартак, стараясь освободиться из объятий своей подруги. — Я не могу, не могу… Неужели я изменю тем, кого я сам призвал к оружию, тем, которые надеются на меня, которые меня ждут и зовут?.. О, Валерия, моя обожаемая, я не могу.., я не должен изменять моим товарищам по несчастью! Иначе я буду недостойным тебя. Не принуждай меня стать презренным в глазах всех людей, в моих собственных глазах!.. Пусть твои чары и твоя власть надо мною не лишают меня мужества, а поднимают его еще больше! Пусти меня.., пусти.., моя Валерия.., моя обожаемая Валерия!

Во время этой отчаянной борьбы Валерия все теснее прижималась к Спартаку, а он легким усилием стремился отстранить ее от себя.

Лицо Спартака страшно побледнело, и слезы застилали его глаза. Он призвал на помощь все свое мужество и, вырвавшись из рук Валерии, уложил ее на диван, где она осталась лежать без сил, разразившись безутешными рыданиями.

Когда фракиец, произнося бессвязные слова надежды и утешения, надел латы и шлем, прикрепил к поясу оружие и приготовился поцеловать в последний раз любимую женщину. Валерия, вскочив с ложа, в отчаянии упала перед дверью и совсем слабым от рыдании голосом стала умолять:

— Спартак… О мой Спартак.., я это чувствую.., я это чувствую здесь, — и она показала на сердце, — если ты уедешь, я больше тебя не увижу.., ты меня больше не увидишь… Я знаю это.., чувствую… Не уезжай.., нет.., не сегодня, не сегодня.., я тебя заклинаю моей безграничной, беззаветной любовью.., не сегодня.., не сегодня, заклинаю тебя — Я не могу, не могу… Я должен ехать…

— Спартак… Спартак, — сказала едва слышным голосом, с мольбой простирая к нему руки, несчастная женщина, — я тебя умоляю.., ради нашей дочери.., ради нашей до…

Но она не смогла кончить, так как фракиец, подняв ее с пола и судорожно прижав к груди, прервал ее рыдания и слова, закрыв своими дрожавшими губами ее похолодевши? губы.

Любовники застыли в этом объятии. В комнате слышались только их тяжелые вздохи, сливавшиеся в одно дыхание.

Но Спартак, постепенно сдерживая порыв своей нежности, немного откинул назад голову и нежным страстным голосом сказал Валерии:

— О, моя обожаемая жена, неужели ты, которой я воздвиг в своем сердце алтарь, как единственной богине, которой я поклоняюсь и которую я обожаю, неужели ты, у кого я черпал мужество и стойкость в минуты самой тяжелой опасности, неужели ты, одна мысль о ком вдохновляет меня на благородные замыслы и великие дела, неужели ты, Валерия, хочешь сделать меня бесчестным, низким, проклинаемым современниками и потомками?

— Нет.. Я не хочу тебя видеть бесчестным… Великим, славным я желаю видеть твое имя, — возразила она едва слышным голосом. — Но я.., бедная женщина.., пожалей меня.., поезжай завтра.., не сегодня.., не сейчас.., не так быстро…

Она склонила бледное и покрытое слезами лицо на плечо Спартака и с грустной и нежной улыбкой прошептала:

— Не отнимай у меня этой подушки.., мне так хорошо.., так здесь удобно…

И она закрыла глаза, как бы для того, чтобы упиться своим наслаждением; ее лицо, на котором еще блуждала улыбка, более походило на лицо только что умершей, чем на лицо живой женщины.

Спартак наклонился и смотрел на нее, преисполненный состраданием, нежностью и любовью; его голубые сверкающие глаза, смотревшие с презрением на опасность и смерть, наполнились крупными слезами, хлынувшими на лицо и на латы.

А Валерия в это время, не открывая глаз, стала шептать слабым, слабым голосом:

— Смотри на меня.., смотри на меня, Спартак., таким любовным взором… Я его вижу, не раскрывая глаз.., я тебя вижу… Какой ясный лоб.., какой ясный лоб… Твои глаза так сверкают, и в то же время они так нежны! О, Спартак, как ты прекрасен!

И так прошло еще несколько минут.

Но едва Спартак сделал легкое движение, чтобы поднять Валерию и уложить ее на диван, как она, все еще не открывая глаз, сказала, порывисто сжимая руками шею гладиатора:

— Нет.., нет.., не двигайся!..

— Я должен ехать.., моя Валерия!.. — прошептал ей на ухо дрожащим от волнения голосом несчастный рудиарий.

— Нет!.. Не уезжай!.. — возразила она с испугом. Спартак ничего не сказал, но, схватив руками голову Валерии, стал покрывать жаркими поцелуями ее лоб, в то время как она по-детски нежно говорила:

— Не правда ли, ты не уедешь этой ночью?.. Ты поедешь завтра… Ночью.., знаешь, в глухой дороге.., в темноте.., среди печального безмолвия.., нехорошо ехать… Подумать только.., меня дрожь берет… Я боюсь!

Несчастная женщина в самом деле задрожала всем телом и еще крепче прижалась к своему возлюбленному.

— Завтра.., на заре.., когда солнце встанет, оживит своими лучами природу.., среди благоухания полей.., среди веселого щебетания сотен пташек.., после того как ты обнимешь меня.., после того как ты еще раз покроешь поцелуями лобик Постумии.., после того как я тебе повешу на шею под тунику эту цепочку с медальоном…

И она показала золотой медальон, украшенный драгоценными камням, который на изящной золотой цепочке висел на ее белоснежной шее.

— Ты знаешь, Спартак, что внутри этого медальона скрыт драгоценный талисман, который спасет тебя от всякой опасности?.. Угадай.., угадай.., что это за талисман?..

И так как гладиатор не отвечал и только любящим и затуманенным слезами взором, улыбаясь, смотрел на прекрасную женщину, то она воскликнула с оттенком мягкого упрека в голосе:

— Как!.. Неблагодарный… Ты не понимаешь, о чем я говорю? И тотчас же прибавила, снимая с шеи цепочку и открывая медальон:

— Локон черных волос матери и белокурый локон дочери! И она показала рудиарию две пряди волос, спрятанные внутри медальона.

Спартак схватил его и, поднеся к губам, покрыл жаркими поцелуями. А Валерия, отняв медальон у Спартака и тоже поцеловав его, закрыла и накинула цепочку на шею Спартака:

— Носи его под латами, под туникой, прямо на груди. Спартак почувствовал, что сердце у него разрывается, и, не зная, что еще сказать, прижался к груди Валерии. Крупные слезы катились по его лицу.

Внезапно звон оружия и крики раздались на площадке перед домом и отдаленный шум достиг даже комнаты, в которой находились Спартак и. Валерия.

Они напрягли слух, задерживая дыхание.

— Мы не откроем дверей таким разбойникам, как вы! — кричал на, скверном латинском языке сильный голос.

— А мы вас подожжем! — гремели снаружи сердитые голоса.

— Клянусь Кастором и Поллуксом, — возразил первый голос, — мы вас закидаем стрелами!

— Что?.. Что случилось? — спросила встревоженным голосом Валерия, поднимая полные страха глаза на лицо Спартака.

— Вероятно, открыто мое присутствие здесь, — отвечал фракиец, стараясь вырваться из рук Валерии, которая при первых же угрожающих словах, произнесенных снаружи, еще крепче обняла Спартака.

— Не выходи.., не двигайся.., из жалости ко мне!.. — воскликнула придушенным голосом женщина, на мертвенно бледном искаженном лице-которой отражались тревога и страх.

— Не хочешь же ты, чтоб я живым попал в руки моих врагов? — сказал тихо, но твердо вождь гладиаторов. — Не хочешь же ты видеть меня распятым на кресте?..

— Ах, нет!., нет!.. Клянусь всеми богами ада!.. — в страхе закричала Валерия, выпустив Спартака и отступая назад.

И, энергичным движением своей белой руки вытащив из ножен тяжелый испанский меч Спартака, она подала его гладиатору и сказала сдавленным голосом, которому старалась придать твердость и решительность:

— Спасайся, если сможешь, а если должен умереть, то умри лицом к врагу и с мечом в руке.

— Благодарю!.. Благодарю, моя божественная Валерия! — воскликнул Спартак, схватил меч и сделал шаг, чтобы уйти.

— Спартак, прощай! — сказала дрожащим голосом бедная женщина, — снова обнимая Спартака.

— Прощай, — ответил тот, сжимая ее в объятиях, Но вдруг губы Валерии, прильнувшие к губам Спартака, стали холодными, и рудиарий почувствовал, что ее тело безжизненно повисло на его руках: голова Валерии бессильно упала на его плечо.

— Валерия! Валерия!.. Валерия моя!.. — воскликнул прерывающимся голосом, в невыразимой тревоге фракиец, и лицо его стало смертельно бледным.

— Что с тобой?.. Юнона, помоги нам!.. Валерия, моя обожаемая Валерия!.. Мужайся!.. Молю тебя…

Бросив на пол меч и подняв сильными руками свою возлюбленную, Спартак положил ее на диван. Опустившись на колени возле нее, он стал ее ласкать, звать и согревать своим дыханием и поцелуями.

И так как Валерия лежала без движения, не отзываясь на его ласки и походила более на мертвую, чем на бесчувственную, то страшная мысль пронзила мозг Спартака. Он дрожал всем телом, вглядываясь в мертвенные уста, ловя в них признаки дыхания; положив руку под левую грудь Валерии, он ощутил едва заметное, медленное биение сердца. Спартак подбежал к маленькой двери, которая вела в другие покои Валерии, поднял портьеру, открыл дверь и позвал несколько раз:

— Софрония!.. Софрония!.. На помощь.. Софрония!. В эту минуту он услышал стук в дверь, через которую раньше хотел уйти, повернулся к этой двери и прислушался: шум и крики, бушевавшие недавно, прекратились Через мгновение снова послышался стук, и мужской голос произнес:

— Милостивая Валерия!., госпожа моя!..

С быстротой молнии Спартак поднял меч и, приоткрыв немного дверь, спросил:

— Чего тебе?

— Пятьдесят конных солдат.., сюда.., явились, — сказал, дрожа и заикаясь, старый домоуправитель (это был именно он), смотря выпученными глазами на Спартака, — и говорят.., и кричат.., что они желают, чтобы им вернули.., их.., начальника.., и уверяют, что ты… Спартак.

— Ступай и скажи им, что через минуту я выйду. И Спартак закрыл дверь перед носом старика-домоуправителя, оставшегося на месте в позе человека, превращенного в статую.

В тот момент, как Спартак возвратился к дивану, на котором без движения лежала Валерия, через другую дверь вошла служанка.

— Поди, — сказал ей Спартак, — возьми эссенции и духи и приходи с какой-нибудь другой рабыней позаботиться о твоей госпоже Она в обмороке.

— О моя добрая.., моя бедная госпожа! — воскликнула рабыня.

— Ну, скорее!.. К делу… Не болтай!.. — закричал Спартак повелительным тоном.

Софрония вышла и очень скоро вернулась с двумя другими рабынями и с пахучими эссенциями на спирту. Они нежно стали хлопотать около Валерии, лежавшей без сознания. Через несколько минут бледное лицо матроны окрасилось легким румянцем, и дыхание ее стало более ровным и глубоким.

Спартак, стоявший неподвижно и пристально смотревший на свою возлюбленную, испустил вздох удовлетворения и поднял глаза к небу, как бы благодаря богов; затем, отстранив рабынь, преклонил одно колено и поцеловал белоснежную руку Валерии, бессильно свисавшую с края дивана, запечатлел долгий поцелуй на ее лбу и быстро вышел из комнаты.

В одно мгновение он дошел до площадки, перед которой стояли пятьдесят спешившихся кавалеристов; лошадей они держали за повода.

— Ну?.. — спросил он строгим голосом. — Зачем вы здесь? Чего вы хотите?

— По приказу Мамилия, — ответил декурион, командовавший этим отрядом, — мы следовали за тобою издали и боялись…

— Садись! — скомандовал Спартак.

И в один миг пятьдесят кавалеристов, схватившись за гривы, вскочили на спины коней, покрытых простыми темно-синими чепраками.

Несколько рабов, оставшихся на вилле вследствие своей старости, а страхе толпились, с факелами в руках, v входа в дом.

— Коня! — приказал им Спартак.

Трое или четверо из этих стариков поспешно побежали в соседние конюшни, вывели оттуда вороного и подвели Спартаку. Он вскочил на него и, приблизившись к старику-домоуправителю, спросил его:

— Как имена твоих сыновей?

— О знаменитый Спартак! — ответил плаксиво старик. — Не поставь в вину им мои необдуманные слова, сказанные вчера утром…

— Низкий раб! — закричал в негодовании фракиец. — Неужели ты меня считаешь таким же подлым трусом, как ты сам? Если я спрашиваю мена доблестных юношей, отцом которых ты недостоин быть, то лишь затем, чтобы позаботиться о них.

— Прости меня.., славный Спартак… Аквилий и Ацилий их имена.., сыновья Либедия. Возьми их под свое покровительство, великий вождь, и да будут тебе благоприятствовать боги и Юпитер…

— В ад низких льстецов! — закричал Спартак. И, пришпорив своего коня, воскликнул, обращаясь к своим кавалеристам.

— В галоп!

Отряд, следуя за Спартаком, пустился галопом по аллее и быстро выехал за ограду виллы.

Старые слуги семейства, Мессалы стояли некоторое время на площади, безмолвные и изумленные и только тогда начали приходить в себя от страха, когда услыхали, что топот лошадей совсем затих.

Велико было горе Валерии, когда она, придя, благодаря стараниям ее рабынь, в себя, узнала, что Спартак уехал.

А Спартак в это время беспрерывно пришпоривал своего коня, точно конь мог унести его от мучительных забот и избавить от тревог.

Быстрота, с которой он, сам не замечая этого, пустил своего скакуна, была так стремительна, что хотя кавалеристы гнали своих лошадей во всю мочь, он опередил их на два выстрела из самострела.

Он думал о Валерии, о том, как она очнется, о горе, которое ее охватит, и о ее слезах. Судорожным, невольным движением он вонзил шпоры в живот коня, который, с дымящимися ноздрями, с тяжело дышащей грудью, с гривой, развевающейся по ветру, продолжал пожирать пространство.

Несчастный старался изгнать образ Валерии из своих мыслей. Но тогда он вспоминал о Постумии, об этой очаровательной девочке, резней, милой, понятливой, белокурой, розовой, счастливой, которая во всем, кроме черных как у матери глаз, была точным его портретом. Какая она красавица!.. Как мила!.. Как ласкова!.. Ему казалось, что она радостно протягивает к нему свои пухлые рученки, и его терзала мысль, что он, вероятно, больше ее не увидит. Он продолжал бессознательно, невольно терзать шпорами окровавленные бока своего бедного коня.

Так продолжалось бы и дальше, и кто знает, где остановились бы конь и седок, если бы, к счастью для обоих, новые мысли не мелькнули неожиданно в голове Спартака.

А вдруг Валерия не очнулась? А вдруг, узнав о его внезапном отъезде, она снова упала в более тяжелый обморок?.. А вдруг она в этот момент была уже серьезно больна?.. А вдруг — это было невозможно, не могло, не должно было быть! — но если к величайшему его несчастью любимая женщина…

При этой мысли, жестоко стиснув коленями бока лошади, он сильно дернул за повод и сразу остановил благородное животное.

Скоро к нему подъехали его товарищи и остановились возле него.

— Мне необходимо вернуться на виллу Мессалы, — сказал он мрачным голосом, — а вы поезжайте в Лабик.

— Нет!..

— Никогда! — ответили сразу почти все кавалеристы.

— А почему?… Кто мне помешает?..

— Мы! — сказало несколько голосов.

— Наша любовь к тебе! — проговорил еще один.

— Твоя честь! — заметил третий.

— Твои клятвы, — закричало четыре-пять голосов.

— Наше дело, которое погибнет без тебя!

— Долг!.. Долг!..

И здесь раздался общий ропот, смешанный шум голосов и единодушные просьбы.

— Но вы не понимаете, клянусь всемогуществом Юпитера, что там находится женщина, которую я обожаю и которая, может быть, умирает от горя.., и что я не могу…

— Если к несчастью — да избавят от этого боги! — она умерла, тебе не спасти ее, только себя погубишь; если же то, чего ты боишься, не произошло, то, чтобы вы оба успокоились, направь к ней посланца, — сказал с выражением уважения и любви в голосе декурион.

— Значит, я должен бежать от опасностей и подвергнуть им другого, вместо себя?.. Клянусь всеми богами Олимпа, никогда обо мне не посмеют сказать такой гнусности!

— Я без всякого риска вернусь на виллу Мессалы. — сказал громко и решительно один из кавалеристов.

— А как ты это сделаешь?.. Кто ты?..

— Я — твой верный почитатель, человек, готовый отдать за тебя свою жизнь, — ответил всадник, направляя своего коня через ряды товарищей, чтобы подъехать к Спартаку.

— И ничем не рискую, — продолжал он, приблизившись к вождю, — так как я латинянин и хорошо знаю местность и язык страны. В первом же крестьянском доме, который мне попадется, я обменяюсь одеждой с одним из крестьян и пойду на виллу Валерии Мессалы. Я вернусь к тебе много раньше, чем ты прибудешь в Нэлу, и доставлю точные вести от нее.

— Но ты.., я не ошибаюсь, — сказал Спартак, — ты Рутилий, свободнорожденный.

— Верно, — ответил тот, — я — Рутилий, и очень рад и горжусь, Спартак, что среди десяти тысяч гладиаторов ты меня узнаешь. Ты меня не забыл.

Рутилий был храбрый и осторожный юноша, и на него можно было положиться. Поэтому, уступив, в конце концов, просьбам своих солдат, Спартак согласился на предложение латинянина. Снова пустившись в путь во главе отряда, он очень быстро добрался до одной маленькой дачки, где написал на дощечке страстное письмо Валерии на греческом языке и отдал его юноше, который обещал лично передать письмо в руки Валерии.

С душой менее тревожной и с несколько успокоенным умом, Спартак в сопровождении отряда гладиаторов направился в Лабик.

На заре он достиг места, где Мамилий со своими двумястами пятидесятые кавалеристами в тревоге ждал его. Он доложил вождю, что их прибытие в Лабик навело на окрестных жителей сильный страх; поэтому будет разумным не ожидать здесь до вечера, а немедленно двинуться по направлению к Аквинуму.

Спартак согласился с благоразумным мнением Мамилия и, не теряя времени, выступил из маленького лагеря при Лабике. Проскакав весь день и следующую ночь, он на рассвете прибыл на совершенно измученных лошадях в Алатри, где приказал своей кавалерии сделать привал, разрешив ей отдых на весь этот день. А в следующую ночь он быстрым маршем направился в Ферентинум, куда прибыл спустя два часа после восхода солнца. Здесь он узнал от нескольких дезертиров из римского легиона, которые ушли к гладиаторам из Норбы, где стоял лагерем Вариний, что жители Лабика поспешили к Варинию сообщить ему о присутствии отряда конных гладиаторов возле Тускулума. Претор вследствие этого разделил свою кавалерию на две части по пятьсот человек в каждой; одну направил в погоню за врагами, добравшимися до Тускулума, другую — в Ферентинум, чтобы отнять у гладиаторов возможность вернуться в аквинский лагерь в закрыть всякий путь к спасению.

Поэтому Спартак немедленно покинул Ферентинум и не дал отдыха своим товарищам, пока не достиг Фрегелл; отсюда в полночь он двинулся по направлению к Аквинуму, куда и прибыл на рассвете.

Вечером сюда же прискакал Рутилий, доставив фракийцу успокоительные известия о здоровьи Валерии, которая на письмо Спартака ответила очень страстным, хотя и полным упреков письмом.

Валерия писала своему возлюбленному, что с этого дня через старика домоуправителя Либедия она время от времени будет посылать известия о себе в лагерь, и очень просила его, чтобы он тем же способом давал весть о своем житье-бытье. Либедий, всегда готовый исполнить всякое желание своей госпожи, с великой радостью согласился по временам ездить в лагерь гладиаторов, где он будет иметь возможность повидаться со своими сыновьями.

На следующий день, посоветовавшись с Эномаем, Борториксом и остальными командирами легионов, Спартак приказал снять лагерь при Аквияуме и во главе своих двадцати тысяч гладиаторов направился в Нолу.

Двадцать пять тысяч гладиаторов, стоявшие лагерем в Ноле, приняли своих братьев, вернувшихся из Аквинума и покрытых славой побед, с бурными изъявлениями радости.

В течение трех дней продолжались песни и веселье в лагере при Ноле. Совет верховного штаба Союза угнетенных постановил перевести армию гладиаторов на зимние квартиры, так как все понимали, что ввиду быстрого приближения сурового периода дождей и снега, Вариния можно было не опасаться. Все понимали также и то, что было бы безумием думать о нападении на Рим, против которого, как он ни был ослаблен после поражения при Канна, ничего не мог поделать даже Ганнибал. А ведь Ганнибал был величайшим полководцем, какого знали в то время, и Спартак ставил его много выше Кира и Александра Македонского.

Поэтому, оставив прежний лагерь, гладиаторы построили новый, более обширный, сильно укрепленный широким и глубоким рвом и грозным частоколом.

Как только гладиаторы устроились в новом лагере, Спартак, давно уже мечтавший о новой организации своих легионов, задумал составить их по национальностям, к которым принадлежали восставшие. Это новое построение, представлявшее некоторые неудобства в том смысле, что могло вызвать споры и ревность между отдельными легионами, давало, однако, величайшее преимущество более прочной спайки между бойцами каждого легиона; помимо этого вождь гладиаторов преследовал еще другую, весьма важную цель — разделив войско на несколько корпусов по национальностям, он хотел подчинить каждый из них начальнику соответствующей национальности, чтобы солдаты питали больше доверия к вождям.

Поэтому в несколько дней Спартак из своих пятидесяти тысяч человек — до этой цифры дошло уже число восставших — мог сформировать десять легионов по пять тысяч в каждом и разделить все войско таким образом; два первых легиона, состоявшие из германцев, под командой Вильмира и Мероведа, образовали первый корпус под начальством Эномая; третий и четвертый, пятый и шестой легионы, набранные все из галлов, под командой Арторикса, Борторикса, Арвиния и Брезовира, образовали второй корпус с Криксом во главе; седьмой легион, составленный из греков, имел командиром очень храброго эпирота Фессалония; восьмой, в который были зачислены гладиаторы и пастухи из Самниума, был поставлен под команду Рутилия; в девятом и десятом были объединены фракийцы, и Спартак отдал эти два последних легиона под начальство двух уроженцев этой страны, которые соединяли в себе, наряду с силой рук и твердостью духа, греческую культуру и большой ум. Один из них, командир девятого легиона, назывался Мессембрий; это был человек беззаветно преданный Спартаку, точный и ревностный исполнитель своего дела; другой, очень молодой, по имени Артак, настолько презирал опасность, что фракийцы признавали его наиболее отважным среди всех гладиаторов их национальности после Спартака. Последние четыре легиона составляли третий корпус, командиром которого был Граник, уроженец Иллирии, тридцати пяти лет Отроду; красивый, очень высокого роста, ловкий, серьезный, молчаливый, он был самым смелым и грозным из десяти тысяч гладиаторов равеннских школ.

Кавалерию, насчитывавшую до трех тысяч человек, Спартак разделил на шесть эскадронов и начальником над ней назначил Мамилия.

Верховным вождем снова был провозглашен, под бурные возгласы пятидесяти трех тысяч бойцов, самый храбрый и опытнейший — Спартак.

Через несколько дней фракиец пожелал сделать смотр войску, и когда он появился на равнине, где стояли три корпуса, построенные в три линии, одетый в свои скромные доспехи, верхом на своем коне, не имевшем на себе ни украшений, ни богатой уздечки, ни драгоценного чепрака, — единодушный крик, мощный как удар грома, вырвался одновременно из груди пятидесяти трех тысяч гладиаторов:

— Слава Спартаку!.

В течение трех часов Спартак обходил фронт всех своих легионов, расточая слова похвалы и одобрения, и призывая воинов соблюдать строжайшую дисциплину, ибо она является главным условием победы.

По окончании смотра вождь гладиаторов вскочил на своего коня и, вынув из ножен меч, дал знак к сигналу «стройся». Затем скомандовал несколько движений, выполненных легионами с безукоризненной точностью; потом три корпуса последовательно ринулись в атаку, сперва выступая шагом, затем бегом, оглашая воздух страшным «барра».

Когда закончилась атака третьей линии, легионы выстроились, в превосходном порядке прошли маршем перед своим вождем и вернулись один за другим в лагерь.

Спартак удалился туда последним в сопровождении Эномая, Крикса. Граника и всех начальников легионов.

При постройке нового лагеря гладиаторы воздвигли для Спартака, без его ведома, достойную полководца палатку. Там в этот день был устроен скромный обед для десяти начальников легионов, трех заместителей Спартака и начальника кавалерии. Пирушка была приготовлена умеренная и скромная, чтобы не доставить неприятности Спартаку, который был врагом всяких кутежей и дебоша и с самого детства был умерен в пище, крайне выдержан в питье и по своему характеру и привычкам питал отвращение к бражничеству и разгулу.

Поэтому на сей раз угощение было умеренным, вопреки желаниям и аппетитам большинства сотрапезников, так как Эномай, Борторикс, Вильмир, Брезовир, Рутилий и другие были бы непрочь кутнуть как следует.

Тем не менее на пирушке царило самое сердечное веселье и самая живая и искренняя дружба… В конце обеда Рутилий, подняв руку с чашей, полной пенящегося вина, звучным голосом воскликнул:

— За свободу рабов, за победу угнетенных! За здоровье победоносного и непобедимого Спартака! — И осушил чашу под рукоплескания и одобрительные возгласы всех товарищей, последовавших его примеру.

Только Спартак едва омочил губы в своем кубке.

Когда несколько затих шум рукоплесканий, Спартак в свою очередь поднял чашу и твердым голосом сказал:

— За Юпитера всеблагого, величайшего освободителя! За чистую непорочную богиню Свободу, чтобы она на нас обратила свои божественные взоры и светила нам и ходатайствовала за нас перед всеми богами, обитающими на Олимпе!

Все подхватили и выпили, хотя галлы и германцы не верили ни в Юпитера, ни в других богов, греческих и римских. Поэтому Эномай тоже чокнулся, призывая на помощь Одина, а Крикс — взывая о благосклонности Геза к войску гладиаторов и их предприятию. Наконец эпирот Фессалоний, бывший последователем Эпикура и не веривший в богов, взяв в свою очередь слово, сказал:

— Я уважаю вашу веру.., и я вам завидую.., но не разделяю ее с вами.., так как боги — это призраки, созданные страхом народов, о чем я узнал из учения несравненного Эпикура. Всякий раз, как нас постигает большое несчастье, выгодно верить в сверхъестественную силу, выгодно прибегать к этой вере и черпать в ней силу духа и утешение!.. Но когда вы убеждены, что природа творит и разрушает сама по себе, и что, творя, она пользуется всеми своими силами, не всегда нам известными, но все-таки всегда силами материальными, то как можно верить в так называемых богов?.. Поэтому позвольте мне, друзья, воздать хвалу нашему делу согласно моим мыслям и убеждениям.

И после наступившего на миг молчания, он продолжал:

— За единение душ, за смелость сердец, за крепость мечей в лагере гладиаторов!

Все присоединились к тосту эпикурейца, выпили с ним и, снова усевшись, возобновили веселую и оживленную беседу.

Изящно одетая в пеплум из голубой льняной материи с мелкими серебряными полосками, Мирца, распоряжавшаяся приготовлением обеда, но не принявшая в нем участия, стояла в стороне, смотря на Спартака ласковыми, полными любви глазами. Ее бледное и обычно грустное лицо, на котором в течение последних дней чаще можно было заметить слезы, чем улыбку, в эту минуту светилось радостью, спокойным счастьем, столь тихим, что легко было понять, как кратковременна была эта радость и как плохо это видимое и поверхностное веселье скрывало тайную боль ее страдающего сердца.

На нее влюбленными глазами смотрел Арторикс; она украдкой и словно против воли поглядывала по временам на мужественного юношу, лицо которого побледнело и исхудало за эти несколько дней от безнадежной любви.

Уже долгое время Арторикс не принимал участия в веселой беседе гостей Спартака, сидел молча и неподвижно, весь поглощенный созерцанием девушки, пристально смотревшей на своего брата. Эта глубокая преданность, это безграничное восхищение, которое Мирца высказывала Спартаку, делали ее еще более дорогой и более привлекательной для Арторикса. Охваченный восторгом, он поднялся с места и, набравшись неожиданно храбрости, воскликнул, высоко поднимая свою чашу.

— Я предлагаю, друзья, выпить за счастье Мирцы, возлюбленной сестры нашего любимейшего вождя!

Все выпили, и никто в пылу тостов и возлияний не обратил внимания на яркий румянец, покрывший щеки юного галла, лишь Мирца, вздрогнув при звуке голоса, произнесшего ее имя, быстро повернулась в сторону Арторикса и кинула на него взгляд благодарности, смешанный с упреком; затем, когда она сообразила, что перешла границы той сдержанности, которую намеревалась честно и стойко соблюдать в своем отношении к юноше, ее лицо вспыхнуло, она с стыдливым жестом склонила голову и больше не подымала глаз на гостей, не двигалась и не говорила ни слова.

Еще с полчаса продолжалась пирушка, сопровождавшаяся беззлобными шутками, вполне пристойным весельем и легкой беседой, как это бывает между людьми, связанными искренней дружбой.

Когда друзья Спартака простились с ним, солнце уже клонилось к закату.

Спартак проводил своих гостей до выхода из палатки и, когда они удалились, остался на месте посмотреть на огромный лагерь гладиаторов.

И, переходя от одной мысли к другой, он подумал о могуществе магического слова «свобода», которое меньше чем в год подняло пятьдесят тысяч несчастных, лишенных всякого будущего, всякой надежды, огрубевших благодаря своему положению и потерявших человеческое достоинство; это слово подняло их на высоту первых солдат мира, вливая в их души мужество, самоотверженность и сознание своего человеческого достоинства; он подумал о таинственном и непреодолимом влиянии этого слова, которое его, бедного, презренного гладиатора, сделало храбрым и страшным вождем могучего войска и влило в его душу способность победить всякую другую страсть, даже благородную и сильнейшую любовь, связывающую его с Валерией. Эту божественную женщину он любил вв сто раз больше, чем себя самого, но не больше, чем святое дело, которому он посвятил свою жизнь.

Глава 15

Спартак одерживает победу еще над одним претором и преодолевает тяжелые искушения

Тем временем в Риме начинали серьезно задумываться над оборотом, который приняли дела в Кампанье после вторичного поражения Публия Вариния. Пятьдесят тысяч вооруженных гладиаторов под начальством человека, в котором уже все, краснея от стыда, были вынуждены признать отвагу, мужество и опытность являлись полным хозяевами кампанской провинции, в которой, за исключением нескольких городов, всякая тень власти Рима, всякий след его авторитета уже были уничтожены; эти пятьдесят тысяч вооруженных гладиаторов, серьезно угрожали Самниуму и Лациуму, то есть передовым укреплениям Рима, становились слишком, грозной опасностью, чтобы относиться к ней легкомысленно и небрежно, Поэтому в комициях этого года управление провинцией Сицилией, а вместе с ней и ведение войны с гладиаторами были отняты у Вариния и переданы почти единодушным голосованием народа и Сената Каю Анфидию Оресту. Это был патриций лет сорока пяти, очень опытный в военном деле. За свое мужество и проницательность он пользовался большим авторитетом и симпатией как у народа, так и у Сената.

В первые месяцы 681 года Орест собрал сильное войско из трех легионов: один состоял из римлян, другой — только из италийцев и третий — из союзников — далматов и иллирийцев. Эти три легиона представляли силу приблизительно в двадцать тысяч человек. В соединении с десятью тысячами, спасшимися после разгрома при Аквинуме, они образовали армию в тридцать тысяч бойцов. Ее Орест приводил в порядок и обучал в Лациуме. С ней он обещал на голову разбить Спартака ближайшей весной.

Весна пришла с изливающим тепло лучезарным солнцем, с чистым синим небом, с опьяняющим ароматом чудных цветов, с роскошным, ковром зелени, с сладким пеньем разных пернатых, с таинственной истомой бесчисленных голосов любви. Войска — римское и гладиаторское — двинулись: первое из Лациума, второе из Кампаньи, чтобы оросить человеческой кровью зеленеющие поля Италии.

Претор Анфидий Орест вышел из Норбы и по Аппиевой дороге продвинулся до Фунди. Там он, узнав, что Спартак двигается ему навстречу по Домициевой дороге, расположился лагерем, заняв позиции, на которых он мог использовать преимущества своей многочисленной кавалерии, доходившей почти до шести тысяч человек.

Через несколько дней Спартак пришел в Формии и раскинул свой лагерь на двух холмах, господствуя над Аппиевой дорогой; затем во главе своей трехтысячной конницы он пробрался к лагерю врагов, чтобы ознакомиться с их расположением и узнать их намерения.

Однако претор Анфидий Орест, значительно превосходивший опытностью тех полководцев, с которыми до сих пор сражался Спартак, тотчас же вышел ему навстречу со своей грозной кавалерией. После схватки, правда не имевшей решающего значения и очень короткой, Спартак должен был стремительно отступить и вернуться в Формии.

Больше пятнадцати дней Спартак ждал, что неприятель, воодушевленный этим легким успехом, перейдет в наступление, но тщетно! Орест был не из тех, кого легко завлечь в засаду.

Тогда Спартак решил прибегнуть к одной из тех хитростей, которые приходят в голову только великим полководцам. Темной ночью, в полнейшей тишине он вышел с восемью легионами из лагеря, оставив в нем Эномая с его двумя легионами и с кавалерией; всю ночь он шел вдоль морского берега, забирая с собой всех встречных колонов, крестьян, рыбаков, женщин и детей, чтобы известие о его движении не дошло до неприятеля. Затем быстрым маршем прошел через лес, находившийся близ Террацины, и раскинул лагерь на окраине леса, с тылу неприятеля, в нескольких милях от него.

Орест изумился, увидев, что Спартак обошел его, но осторожный и рассудительный, как всегда, он всеми способами постарался сдержать пыл своих легионов: пращники гладиаторов доходили до самых частоколов римского лагеря, и солдаты громкими криками требовали, чтобы их вели в бой.

Спартак в течение восьми дней напрасно пытался вызвать врага:

Орест оставался на месте, не желая принять бой в неблагоприятных для себя условиях.

Но вождь гладиаторов, искусный на всякие ухищрения, задумал извлечь выгоду из создавшегося положения и из условий местности. В один прекрасный день Анфидий Орест узнал от своих разведчиков, что кроме лагеря возле Террацинского леса гладиаторы раскинули еще два лагеря: один — в сильно укрепленном месте между Фунди и Интерамной и другой — между Фунди и Привернумом.

Действительно, Спартак, передвигаясь как обычно с крайней быстротой и в ночное время, большим обходным путем привел четыре легиона, бывшие под начальством Граника, в сторону Интерамны и здесь велел им окопаться на возвышенном месте: а в это время Крикс со своими двумя легионами занял и укрепил указанный Спартаком пункт между Фунди и Привернумом.

Таким образом вождь гладиаторов совершенно окружил Анфидия Ореста в его лагере и поставил его перед необходимостью либо принять бой, либо сдаться через восемь дней от голода.

Положение претора было действительно тяжелым. Теперь, чтобы выйти из этого кольца, он должен был напасть на один из лагерей гладиаторов, причем он даже не мог надеяться на победу, ибо, как ни кратковременно было бы сопротивление легионов Граника или Крикса, оно во всяком случае продлилось бы не менее трех часов. За эти три часа либо Крикс пришел бы на помощь Гранику, либо Граник на помощь Криксу. Спартак атаковал бы претора с тыла, и последним пришел бы Эномай, для того чтобы превратить поражение римлян в полный разгром.

Печальный и озабоченный Орест днем и ночью ломал голову, тщетно ища выхода из этого опасного положения. Его легионы совсем упали духом. Сперва молотом, а потом все громче они называли претора бездарным и трусливым: он не хотел вести их в бой, когда была надежда на победу, а теперь они должны будут идти на верное поражение и неминуемую смерть.

В таком положении были дела, когда претор решил прибегнуть к обману при помощи жрецов. К сожалению, к этому средству еще часто прибегают либо слабые духом, либо хитрецы, которые, играя на страхе и на потребности людей взывать к сверхъестественным силам, стараются подчинить себе сознание большинства народа, используя это подчинение для своих темных и корыстных целей.

По всему римскому лагерю было объявлено о больших жертвоприношениях Юпитеру. Марсу и Квирину, которые через авгуров должны были научить, как спасти римское войско от грозящего поражения.

Направо от претория, в римском лагере находилось место, назначенное для жертвоприношений. Там стоял круглый каменный жертвенник с углублением наверху, в котором зажигался огонь, и с отверстием, через которое должно было стекать вино для возлияний; кругом него были вкопаны в землю шесты, украшенные гирляндами из роз и других цветов. Туда сошлись жрецы трех богов: Юпитера, Марса и Квирина. Все трое были в длинных плащах из белой шерсти, заколотых у шеи большой булавкой, в остроконечных шапках, тоже из белой шерсти.

Позади них стояли авгуры, одетые в обычные свои греческие одежды, с изогнутыми жезлами в руках, похожими на нынешние пастушеские посохи. Далее следовали два служителя: один из них подводил жертвенных животных к жертвеннику и убивал их, а другой должен был выпускать кровь мелких животных; оба они были в сутанах, отороченных внизу пурпуром и спускавшихся с талии до подъема ноги.

Первый поддерживал правой рукой топор, лежавший на плече, второй сжимал в руке широкий отточенный кинжал с рукояткой из слоновой кости; у обоих как и у всех жрецов, были на голове венки из цветов, а вокруг шеи — ленты с кисточками из красной и белой шерсти, спускавшиеся к ногам. Такие же венки, ленты и кисточки были на голове и вокруг шеи у быка, овцы и борова, предназначенных в жертву. Низшие служители культа несли деревянный молоток, которым нужно было оглушить быка ударом в затылок, священный пирог, серебряную коробочку со священным фимиамом, серебряную чашу, служившую для наполнения кадильницы, амфору с вином и патеру — особую чашу для священных возлияний. Последним шел хранитель священных кур, несший большую клетку с этими священными птицами. Замыкали шествие флейтисты, которым полагалось играть во время возлияний. За жрецами двигалось все римское войско, за исключением солдат, поставленных для охраны ворот лагеря, рвов и частоколов.

Когда войско с Орестом во главе разместилось вокруг жертвенника, жрецы, совершив предписанные омовения, бросили фимиам в чашки, посыпали жертвенных животных мукой и по установленному обряду принесли жертву священным пирогом и возлиянием вина; затем один из служителей, подняв голову быка (ибо только когда приносили жертву подземным богам, головы жертвенных животных должны были быть опущены к земле), ударил животное сперва молотком в лоб, а затем прикончил его топором; в то же время другие прикалывали мелких животных, кровью которых вскоре был обагрен весь жертвенник; часть мяса была тут же положена на огонь, пылавший в углублении посреди жертвенника. Внутренности жертв были аккуратно собраны на особую бронзовую дощечку, несколько вогнутую посредине и укрепленную на четырех подставках из того же металла.

По окончании этих манипуляций внутренностями завладели авгуры и с серьезнейшим видом занялись определением по ним будущего.

Хотя знакомство с греческой философией и быстрое распространение учения Эпикура отвлекло в это время большую часть римской молодежи от нелепых верований в богов и еще более нелепых верований в лживые фокусы жрецов, в массе народа так сильно вкоренилось чувство преклонения перед богами, что среди тридцати тысяч человек, собравшихся возле жертвенника, ни один звук, ни одно движение не нарушили священного обряда, который продолжался довольно долго; только через полтора часа авгуры смогли сообщить, что знамения благоприятны для римлян, ибо ни одного зловещего пятнышка нельзя было заметить на внутренностях жертв.

После этого жрецы приступили к кормлению священных кур, которых, вероятно, долго мучили голодом, ибо как только им бросили зерна, они стали есть с величайшей жадностью. Шумными рукоплесканиями разразились солдаты, увидевшие в чрезмерном аппетите кур явный знак божественного покровительства Юпитера, Марса и Квирина и готовности всей троицы помогать римскому войску.

Этих счастливых предзнаменований было достаточно, чтобы вернуть мужество в сердца суеверных солдат. Тотчас же прекратились жалобы и проклятия, воскресли традиционная дисциплина и вера в начальство. Анфидий Орест решил без промедления использовать это хорошее настроение своих легионов и привести в исполнение задуманный им план — вырваться с возможно меньшими потерями из тисков, в которые его захватил Спартак.

На следующий день после жертвоприношения пять дезертиров из римского лагеря явились в лагерь Спартака, — Приведенные к вождю гладиаторов, они все по-разному рассказывали одну и ту же историю: претор задумал выйти тайком в эту же ночь из своего лагеря, броситься на гладиаторов, стоявших лагерем возле Формий, раздавить их, прорваться на Кальви и затем укрепиться в Капуе. Дезертиры объяснили свое бегство из римского лагеря желанием избавиться от гибели в сражении, так как, говорили они, план Ореста разобьется о железное кольцо, в которое Спартак замкнул римские легионы.

Спартак выслушал с величайшим вниманием рассказы пяти дезертиров, которым задал множество вопросов, не сводя с них глаз. Этот взгляд, проникавший в душу, подобно острейшему клинку, смущал и стеснял дезертиров; они не раз путались в ответах и говорили не то, что прежде. После продолжительного молчания, в течение которого фракиец, склонив голову на грудь, был погружен в глубокие размышления, он поднял голову и сказал, как будто рассуждая сам с собой:

— Я понял.., и.., ладно.

Затем, повернувшись к одному из контуберналиев, стоявшему возле него на претории, он сказал:

— Поди, Флавий, проводи их в палатку и прикажи, чтобы их хорошенько стерегли.

Контуберналий вышел вместе с дезертирами.

Спартак призвал начальника легиона Артака и, отведя его в сторону от других командиров и контуберналиев, сказал:

— Эти дезертиры — соглядатаи…

— Ну? — воскликнул с изумлением молодой фракиец.

— Они подосланы сюда Анфидием Орестом, чтобы ввести меня а заблуждение.

— Возможно!

— Он хочет уверить меня в том, что рассказали дезертиры, а сам поступит как раз наоборот.

— А пo-твоему, как именно?

— Вот как: наиболее естественное и логически правильное, что в данный момент может предпринять Орест, — так сделал бы на его месте Всякий, — это постараться прорвать наш фронт со стороны Рима, а не Капуи. Укрывшись в Капуе с войском, расстроенным и ослабленным потерями, которые он обязательно должен понести в бою, он оставит для нас открытым Лациум, и мы сможем легко пройти до ворот Рима. Значит он должен пробиваться в сторону Рима, чтобы защитить его от наших нападений; Рим — его операционная база, и, имея в тылу Рим, он с войском, даже более слабым, чем у него теперь, всегда будет держать нас под угрозой. Поэтому вполне естественно, что он пойдет на отчаянную попытку именно с этой стороны, а не со стороны Формий, как он хочет меня убедить при помощи своих дезертиров.

— Клянусь Меркурием!.. Ты рассуждаешь правильно.

— Поэтому сегодня же вечером мы оставим этот лагерь и продвинемся ближе к Криксу, против которого, если я не ошибаюсь, завтра будут направлены все усилия римских легионов. Эномай также снимется сегодня вечером со своего лагеря близ Формий и расположится гораздо ближе к неприятелю.

— Таким образом, ты еще больше сузишь кольцо, сжимающее врагов, — сказал с выражением искреннего восхищения молодой фракиец, поняв теперь весь план Спартака. — И…

— И, — прервал его Спартак, — в какую бы сторону ни двинулся претор, я уверен в победе. Даже если он действительно двинется против Эномая, то, так как он ближе подойдет к Фунди, мы сможем быстро придти на помощь германским легионам.

Призвав к себе трех контуберналиев, Спартак приказал им скакать во весь опор с получасовыми промежутками в лагерь под Формиями и передать Эномаю приказ подтянуться на шесть-семь миль ближе к Фунди; одновременно он послал контуберналиев к Криксу предупредить его о том, что он может быть в ближайшие часы атакован неприятелем.

Вечером к Эномаю явились гонцы Спартака. Спустя два часа после их прибытия, части германца, имея в авангарде три тысячи кавалеристов, двинулись с крайней предосторожностью и осмотрительностью по направлению к Фунди. В полночь Эномай приказал своим легионам остановиться возле одного холма и расположиться лагерем. Хотя уже несколько часов подряд шел мелкий осенний дождь, пронизывающий до-костей, он, первый подавая пример, все же отдал приказ окапывать новый лагерь рвами и устроить частоколы.

Все произошло как предвидел Спартак: на рассвете часовые, расставленные впереди лагеря Крикса, предупредили о наступлении неприятеля.

Крикс вывел из лагеря и расположил в боевом порядке два своих, легиона — третий и четвертый, стоявшие с полуночи наготове. Пращникам он приказал быстро продвинуться вперед, чтобы встретить неприятеля стрелами и камнями.

Орест наступал в полном боевом порядке. Поэтому, как только против его солдат были выпущены первые стрелы, он немедленно выдвинул через интервалы своего фронта велитов и пращников, которые, растянувшись в цепь, пошли против гладиаторов.

Но римская легкая пехота, едва выпустив несколько стрел, сейчас же отступила к главной линии, освободив место трем тысячам кавалеристов, они с неудержимым натиском бросились на неприятельских пращников. Крикс приказал немедленно трубить отбой, но его легкая пехота не могла отступить настолько быстро, чтобы уйти из-под удар римской кавалерии и спастись от разгрома. Велики были потери гладиаторов — свыше четырехсот из них были изрублены во мгновение ока; по счастью, широкий ручей задержал наступление римлян, и гладиаторы, могли укрыться по другую его сторону.

Тогда Крикс двинулся с первым легионом к ручью, на берегу которого скопилась римская конница, и туча полетевших дротиков сразу заставила конницу отступить в беспорядке.

Орест двинул быстрым шагом два легиона пехоты против легиона) Крикса так как ему нужно было не только победить, но победить без задержки, пока к неприятелю не подошли подкрепления.

Поэтому натиск, с которым римляне бросились на неприятеля, был ужасен; третий легион гладиаторов дрогнул и едва не был приведен в расстройство. Однако, воодушевленные примером и словами Арторикса, и необыкновенной храбростью Крикса, который, сражаясь в первых рядах, каждым ударом своего меча разил врага, гладиаторы мужественно встретили этот натиск.

Небо было мрачно и серо, дождь, продолжал идти; звон оружия и крики сражавшихся оглашали окрестности.

Орест двинул еще один легион в обход справа, чтобы ударить со фланг гладиаторов. Против него выступил Борторикс во главе четвертого легиона; но едва он схватился с неприятелем, последний легион войска Ореста тоже пришел в движение, чтобы обойти гладиаторов с другого фланга. И уже не мужество и не бесстрашие решали исход этого сражения, а только численность; и Крикс понял, что не более чем через полчаса он будет совершенно окружен и разбит.

Успеет ли за эти полчаса Спартак придти ему на помощь? Вот этого Крикс не знал; поэтому он приказал Борториксу с боем отступить к лагерю и тот же приказ дал третьему легиону.

Как бы мужественно ни защищались гладиаторы, их отступление не могло совершиться без большого расстройства и тяжелых потерь. Чтобы под напором неприятеля укрыться в лагере, они были вынуждены оставить позади две когорты, которые должны пожертвовать собой ради общего спасения.

Эта тысяча гладиаторов сражалась с необычайной храбростью, умирая не только без страха, но почти с радостью. В короткое время свыше четырехсот из них погибли, раненные в грудь. Чтобы спасти остальных от неизбежной гибели, вернувшиеся в лагерь гладиаторы устремились на вал и оттуда обрушили на римлян такой град камней и дротиков, что те вынуждены были отступить и прекратить сражение.

Тогда Ореот велел немедленно трубить отбой и, поспешно наведя порядок в своих легионах, сильно расстроенных жестоким боем, приказал форсированным маршем двигаться к Привернуму; он поздравлял себя с удачно осуществленной хитростью, которая помогла ему удержать Спартака вдали от Террацины и направить его на Формии.

Но не успел авангард римского войска пройти и двух миль по Аппиевой дороге, как появились пращники Спартака и бросились в атаку на левый фланг легионов Ореста.

Увидев это, Орест пал духом; тем не менее, остановив своя войска, он выстроил четыре легиона так, что два из них повернулись фронтом против Спартака, а остальные два — тылом к первым, они должны были отразить атаку Крикса, которому, как это понимал Орест, предстояло немедленно снова броситься на, него.

Действительно, как только пятый и шестой легионы гладиаторов завязали бой с римлянами. Крикс выстроил опять свои два легиона я с яростью обрушился на тыл римлян.

Кровопролитна и упорна была битва. Противники свирепо сражались без всякого преимущества на одной или другой стороне. Через полчаса к месту битвы подошли легионы Эномая. Окруженные с трех сторон, римляне начали подаваться и вскоре, сломав строй, бросились стремительно бежать по Аппиевой дороге по направлению к Привернуму.

Спартак приказал своим легионам преследовать римлян, не отставая от них ни на шаг. Он великолепно понимал, что это единственное средство парализовать действие неприятельской кавалерии, которая не могла атаковать рассыпавшихся в беспорядке гладиаторов, не опрокидывая бегущих римлян.

Последним явился на поле сражения корпус Граника, стоявший дальше других. Его приход довершил победу гладиаторов.

Побоище было страшное: свыше семи тысяч римлян пало убитыми и около четырех тысяч взято в плен.

Только кавалерия почти без потерь пробилась в Привернум, куда в течение ночи пришли остатки изнуренных, разбитых легионов.

Но и потери гладиаторов были очень велики. Победа стоила им более двух тысяч убитыми и столько же ранеными.

На рассвете, в то время как гладиаторы с почетом хоронили своих павших товарищей, претор Анфидий Орест, выйдя из Привернума, стремительно отступил с остатками своего войска в Норбу.

Несколько дней спустя Спартак собрал военный совет из начальников гладиаторов. Все единодушно признали абсолютно невозможным предпринять что-либо против Рима, где каждый гражданин был солдатом, и где поэтому против гладиаторов могло быть выдвинуто сто десять тысяч бойцов… На совете решили обойти Самниум, а потом Апулию и собрать там всех рабов, которые пожелали бы восстать против своих угнетателей.

Выполняя это решение, Спартак во главе своего войска без всяких препятствий проник через Бовианум в Самниум и отсюда небольшими дневными переходами направился в Апулию.

Известие о поражении претора Ореста и Фунди повергло в ужас римских граждан. Сенат собрался на секретное совещание и стал обсуждать вопрос, каким образом положить конец этому восстанию, которое, начавшись смехотворным бунтом, приняло теперь масштабы серьезной войны, запятнавшей позором римские войска.

Решение сенаторов осталось тайной. Стало только известным, что в ночь того дня, когда состоялось это совещание, консул Марк Терренций Варрон Лукулл в сопровождении немногих преданных слуг, без знаков отличия, без ликторов, под видом частного лица выехал верхом по Пренестинской дороге.

В это время Спартак со своим войском находился в лагере возле Венузии и занимался обучением двух новых легионов, так как свыше десяти тысяч рабов пришло за последние тридцать дней. Около полудня Спартаку доложили, что в лагерь прибыл, посол от Римского Сената.

— Клянусь молниями Юпитера! — воскликнул Спартак, в глазах которого сверкнул луч невыразимой радости. — Значит так низко пала гордость латинян, что римский Сенат не стыдится войти в переговоры с презренным гладиатором?!

И, накинув на себя обычный плащ темного цвета, он сел на скамейку, находившуюся у входа в его палатку, сказав декану:

— А теперь проводи сюда этого сенатского посла.

Посол пришел на преторий в сопровождении своих четырех слуг; всех пятерых вели гладиаторы; по обычаю, глаза у прибывших были завязаны.

— Ты на претории нашего лагеря перед нашим вождем, римлянин, — сказал декан тому, кто назвал себя послом.

— Привет тебе, Спартак! — сказал тотчас же внушительным и твердым голосом римлянин, посылая правой рукой полный достоинства приветственный жест по направлению к тому месту, где, по его предположению, находился Спартак.

— Привет и тебе! — ответил фракиец.

— Мне нужно с тобой поговорить с глазу на глаз, — прибавил посол.

— Хорошо, будем говорить наедине, — ответил Спартак.

И, обращаясь к декану и солдатам, приведшим пятерых римлян, сказал:

— Этих отведите в соседнюю палатку, снимите повязки с глаз и приготовьте им чем подкрепиться.

В то время как декан удалялся с гладиаторами и спутниками посла, Спартак снял с глаз римлянина повязку и сказал:

— Садись. Ты можешь смотреть на лагерь презренных и ничтожных гладиаторов и знакомиться с ним.

И он снова сел, не спуская испытующего взгляда с патриция, — что это был патриций, видно было по пурпурной полосе, окаймлявшей его тогу.

Это был человек лет пятидесяти, высокого роста, плотный, с седыми, коротко остриженными волосами, с благородными и выразительными чертами лица; осанка у него была полна величия и даже надменности. Получив возможность видеть, он тотчас же стал внимательно всматриваться в вождя гладиаторов.

— Садись же. Эта скамейка, конечно, не курульное кресло, к которому ты привык, но на ней тебе будет все же удобнее, чем на ногах.

— Благодарю тебя, Спартак, за твою любезность, — ответил патриций, садясь против гладиатора.

Затем он обратил взоры на огромнейший лагерь, видный целиком, как на ладони, с высоты, на которой находился преторий, и не мог удержаться от восклицания изумления и восхищения.

— Клянусь двенадцатью богами Согласия!., я никогда не видел подобного лагеря, кроме лагеря Кая Мария под Аквами Секстийскими!..

— Что ты! — с горькой иронией возразил Спартак. — Ведь то был римский лагерь, а мы — только подлые гладиаторы.

— Я пришел сюда не для того, чтобы спорить с тобой, поносить тебя или выслушивать поношения, — с достоинством сказал римлянин. — Оставь свою иронию, Спартак; я вполне искренне выразил свое восхищение.

Он снова долго смотрел вокруг глазами ветерана.

Затем, повернувшись к Спартаку, сказал:

— Клянусь Геркулесом, Спартак, ты рожден не для того, чтобы быть гладиатором!

— Ни я, ни шестьдесят тысяч несчастных, которых ты видишь в этом лагере, ни миллионы людей, которых вы поработили грубой силой, не были рождены для того, чтобы быть рабами себе подобных.

— Рабы были всегда, — возразил посол, качая головой с видом сожаления, — с того дня, как один человек поднял меч на другого. Человек человеку волк по природе и по характеру; поверь мне, Спартак, твоя мечта — мечта благородной души, но мечта неосуществимая; по законам человеческой природы всегда будут господа и слуги.

— Не всегда существовали эти несправедливые различия, — пылко воскликнул Спартак, — они появились с того дня, когда плодов земли не стало хватать для всех ее обитателей; с того дня, как человек, рожденный для земледелия, перестал возделывать почву своей родины и этим добывать себе пропитание; с того дня, как справедливость, жившая среди земледельцев, ушла с полей, бывших последним ее убежищем, и скрылась на Олимп, — вот когда возникли неумеренные аппетиты, безудержные желания, роскошь, кутежи, распри, войны и постыдные побоища!..

— Значит ты желаешь вернуть людей в их первобытное состояние?.. И ты думаешь, что будешь в силах сделать это? Если бы на твою сторону стал со всем своим могуществом римский Сенат, то и это не обеспечило бы тебе торжества задуманного тобой предприятия. Одни только боги могли бы изменить природу человека.

— Но, — сказал Спартак после нескольких минут молчания и раздумья, — разве необходимо, чтобы существовали рабы? Разве необходимо, чтобы победители забавлялись, аплодируя взаимному уничтожению несчастных гладиаторов? И разве эта жажда крови и свирепость, свойственные диким зверям, неразрывно связаны с природой человека и составляют необходимое условие его счастья? — Римлянин замолчал, услышав эти столь неумолимые вопросы, и склонил голову на грудь, погрузившись в глубокое размышление.

Первым нарушил молчание Спартак, спросил своего собеседника:

— Зачем ты пришел сюда? Патриций очнулся и сказал:

— Я — Кай Руф Ралла, всадник, и пришел к тебе от консула Марка Теренция Варрона Лукулла с двумя поручениями.

На лице Спартака появилась легкая улыбка не то иронии, не то недоверия, и он спросил у римского всадника:

— Первое?

— Отпустить за выкуп — о сумме мы договоримся — римлян, взятых тобой в плен в сражении при Фунди.

— А второе?..

Посол, казалось, смутился, открыл рот, чтобы ответить, в нерешительности остановился и наконец сказал:

— Ответь мне сперва на первое предложение.

— Я вам возвращу четыре тысячи пленных за десять тысяч испанских мечей, десять тысяч щитов, десять тысяч панцирей и сто тысяч дротиков, изготовленных как нужно в лучших ваших оружейных мастерских.

— Как? — спросил с негодованием и изумлением Кай Руф Ралла. — Ты требуешь.., ты желаешь, чтобы мы сами снабдили тебя оружием, которым ты будешь с нами воевать?

— Да, и я повторяю, что это оружие должно быть высшего качества и требую, чтобы в течение двадцати — дней оно было доставлено в мой лагерь: без этого я вам не возвращу этих четырех тысяч пленных.

И тут же добавил:

— Я мог бы заказать это оружие в соседних городах, но это потребовало бы слишком много времени; мне это не подходит; у меня есть еще два легиона, набранные в эти дни, и мне надо полностью их вооружить и…

— И именно поэтому, — возразил с гневом посол, — ты не получишь оружия. Пусть наши солдаты остаются в плену. Мы — римляне, клянусь подвигами Геркулеса Музагета! Мы никогда не делаем того, что может быть вредно для родины и полезно врагу. Мы умеем приносить жертвы.

— Очень хорошо, — спокойно сказал Спартак, — через двадцать дней вы мне пришлете все это оружие.

— О, клянусь Юпитером! — воскликнул с плохо скрытым бешенством Руф Ралла. — Разве ты не понимаешь, что я тебе говорю?.. Ты не получишь оружия, повторяю, не получишь! Оставь у себя пленных…

— Хорошо, хорошо, — прервал его с нетерпением в голосе Спартак, — это мы увидим! Скажи мне, в чем заключается второе предложение консула Варрона Лукулла?

И он снова насмешливо улыбнулся.

Несколько секунд римлянин молчал, затем начал спокойно, мягким и почти вкрадчивым голосом:

— Консул поручил мне предложить тебе прекратить военные действия.

— О! — не мог не воскликнуть от изумления Спартак. — А на каких условиях?

— Ты любишь и любим одной благородной римлянкой из знаменитого рода.

При этих словах Руфа Раллы Спартак вскочил с пылающим лицом и сверкающими гневом глазами; потом постепенно успокоился, снова сел и стал порывисто спрашивать у римского посла:

— Кто это говорит? Что знает об этом консул? И какое значение имеют для вас мои жалкие чувства? Какая связь между ними и войной? И что они имеют общего с миром, который вы мне предлагаете?

Посол был смущен этим градом вопросов и пробормотал неуверенным тоном несколько односложных слов; наконец, как человек, принявший твердое решение, быстро заговорил:

— Ты любишь и любим Валерией Мессалой, вдовой Суллы, и, чтобы положить конец тому осуждению, которое она может навлечь на себя этой любовью, Сенат готов сам просить Валерию стать твоей женой; консул Варрон Лукулл предлагает тебе после соединения с любимой женщиной одно из двух: если ты хочешь отличий на полях сражения, — ты пойдешь под начальством Помпея в Испанию в качестве его квестора; если ты жаждешь покоя и домашнего уюта, — тебя пошлют префектом в один из городов Африки по твоему выбору. При тебе будет и маленькая Постумия, плод твоей преступной любви к супруге Суллы. В противном случае девочка будет передана опекунам Фауста и Фаусты — других детей диктатора, и ты не только потеряешь всякое право на нее, но потеряешь даже надежду когда-либо обнять ее..

Спартак поднялся во весь рост и тихим голосом спросил:

— А мои товарищи?

— Они должны разойтись: рабы должны вернуться в свои казармы, гладиаторы — в свои школы.

— И… — сказал, медленно отчеканивая слова, Спартак — и.., все кончено?..

— Сенат все забудет и простит.

— Великое спасибо!.. — воскликнул с иронической усмешкой вождь гладиаторов. — Как он добр, как милостив, как благороден Сенат!

— А что же? — сказал надменно Руф Ралла. — Сенат должен был бы приказать распять всех этих взбунтовавшихся рабов, а он вместо этого их прощает, — разве этого недостаточно?

— О!.. Даже слишком!.. Сенат прощает вооруженного врага, и притом победоносного!.. Поистине беспримерное великодушие.

Он на мгновение замолчал, а потом с горечью произнес:

— Я отдал целых восемь лет моей жизни, все силы моего ума, всю страсть моего сердца на справедливое, святое, благородное дело, бесстрашно преодолел препятствия, призвал к оружию шестьдесят тысяч товарищей по несчастью и привел их к победе только для того, чтобы в одно прекрасное утро сказать им: «То, что вы считали победами, — поражения, свободы завоевать мы не в состоянии, вернитесь к вашим господам и дайте снова заковать ваши руки в прежние цепи». А если гладиаторы не пожелают разойтись, несмотря на мои внушения и советы?..

— Тогда… — медленно и нерешительно сказал римский патриций, опустив голову и теребя руками край тоги, — тогда.., такому опытному полководцу, как ты.., ведь ты в конце концов действовал бы только для блага этих несчастных.., не может не представиться.., всегда представится способ повести войско.., в трудное место…

— Где консул Марк Теренций Варрон Лукулл, — сказал Спартак, побледнев, с глазами сверкающими гневом и ненавистью, — будет ждать его со своими легионами, окружит его, и сдача, уже неизбежная, произойдет без шума. А консул может даже приписать себе честь легкой победы. Не правда ли?

Римлянин еще ниже опустил голову и молчал.

— Разве не правда? — закричал Спартак громовым голосом, который привел в содрогание Руфа Раллу.

Последний поднял глаза на Спартака, но таким гневом пылало лицо гладиатора, что римлянин невольно отступил на шаг.

— Ах, клянусь всеми богами Олимпа! — сказал фракиец гордым и грозным тоном. — Благодари богов, твоих покровителей, что презренный и ничтожный гладиатор умеет уважать международное право. Ты пришел сюда в качестве посла, и гнев, овладевший мною, не может затемнить мой рассудок до того, чтобы я забыл это. Подлый и коварный, как твой Сенат, как твой народ, ты пришел предложить мне предательство. Ты пришел играть на самых нежных струнах моей души!.. Ты старался подкупить любящего человека и отца для того, чтобы обманом добиться победы там, где не можешь одержать ее силой оружия!..

— Эй, варвар! — воскликнул с негодованием Руф Ралла, отступив на два шага и устремив на лицо Спартака пылающий взор. — Кажется, ты забываешь, с кем говоришь!

— Нет, консул римский, Марк Теренций Варрон Лукулл, это ты забыл, где ты находишься и с кем говоришь! Бессовестный! Презренный! Ты думал, что я тебя не узнаю?.. Ты пришел сюда под ложным именем и украдкой, чтобы попытаться подкупить мое сердце, которое ты мерил на свой образец. Негодяй! Уходи.., возвращайся в Рим… Собери новые легионы и приходи помериться со мной в честном бою. Тогда, если у тебя хватит духу стать со мной лицом к лицу, как ты стоишь сейчас, я тебе дам ответ, достойный твоих гнусных предложений.

— Так неужели ты надеешься, жалкий безумец, — сказал с нескрываемым презрением консул Варрон Лукулл, — что ты в состоянии еще долго держаться против наших легионов? Неужели ты льстишь себя надеждой одержать окончательную победу над могущественным Римом?..

— Я надеюсь увести эту массу несчастных рабов из Италии, и там, в наших странах, подниму против вас негодование всех угнетенных народов и положу конец вашему гнусному и беззаконному господству.

И повелительным жестом правой руки он приказал консулу удалиться.

Уходя, Варрон Лукулл сказал:

— Мы увидимся на поле сражения.

— Да позволят это боги. Но я этому не верю.

Лукулл уже уходил с претория, когда Спартак окликнул его:

— Послушай, римский консул… Я знаю, что немногие мои солдаты, попавшие к вам в плен, были распяты, и вижу, что по отношению к нам, гладиаторам, вы, римляне, не признаете международного права. Поэтому предупреждаю тебя что если в течение двадцати дней я не получу награды, в мой лагерь, оружие и доспехи, которых я требую, четыре тысячи ваших солдат, взятых мною в плен при Фунди, будут тоже распяты.

— Как?.. Ты осмелишься?.. — воскликнул консул, побледнев от гнева.

— Все дозволено с такими людьми, для которых нет ничего святого и которые ничего не уважают… С вами — позор за позор, убийство за убийство, резня за резню… Иди!..

И он снова приказал консулу удалиться.

Оставшись один, фракиец долго ходил взад я вперед перед своей палаткой, погруженный в мрачные и печальные размышления.

Затем он велел позвать Крикса, Граника и Эномая и сообщил о предложениях консула Теренция Варрона Лукулла, за исключением тех, которые касались сокровенных тайн его любви к Валерии.

Три начальника горячо одобрили благородное поведение Спартака и были тронуты его великодушным самопожертвованием: они ушли от него, переполненные еще большей любовью к своему доблестному другу и верховному вождю.

Спартак вошел в свою палатку, когда уже настала ночь. Он снял панцирь, оружие и бросился на свое ложе. Долго он ворочался с боку на бок и уснул очень поздно, забыв погасить терракотовую лампу.

Он спал уже около двух часов, сжимая рукой медальон Валерии, который всегда носил на шее, как вдруг был разбужен долгим и горячим поцелуем в губы. Он проснулся, сел на постели и воскликнул:

— Кто это? Кто здесь?..

Он увидел стоящую на коленях красавицу Эвтибиду, которая, сложив свои маленькие руки в знак мольбы, шептала:

— Пожалей меня, Спартак, я умираю от любви!..

— Эвтибида! — воскликнул в изумлении вождь гладиаторов, еще сильнее сжимая в руке медальон. — Ты., ты здесь? Каким образом?

— Уже столько ночей я скрываюсь в этом углу, — и она показала рукой, — ожидаю, пока ты уснешь. Я становлюсь на колени у твоего ложа и смотрю с обожанием на твое прекрасное лицо и плачу безмолвно. Вот уже пять долгих, бесконечных лет, как я тебя люблю, и люблю безнадежно, как безумная, как одержимая. Отвергнутая тобой, я тщетно старалась изгнать твой образ из своего сердца, — ничто не помогло мне. Сжалься, сжалься надо мною!.. Не отталкивай меня, Спартак; если ты еще раз отвернешься от меня с презрением, ты можешь сделать меня способной на все, на все.., даже на самые дикие и бесчестные поступки!

Схватив руку Спартака, влюбленная девушка покрывала ее горячими поцелуями. При этом взрыве слов и страстей, лицо Спартака то пылало жаром, то становилось белым как мел; он чувствовал как дрожь пробегает по нему, и все крепче сжимал медальон с локонами Валерии и Постумии, — только в этом талисмане он мог черпать силы, чтобы устоять против очарования прекрасной гречанки. Наконец он мягко отнял свою руку и почти с отеческой добротой сказал:

— Успокойся.., успокойся.., глупенькая… Я люблю другую женщину, она меня сделала отцом. А ты знаешь, что у Спартака одна только вера, и как, отдав всю душу делу угнетенных, он будет жить и умрет за него, так он не полюбит никогда другую женщину… Поэтому выбрось всякую мысль обо мне из твоей разгоряченной головки.., перестань говорить о любви.

— А!.. Божественные Эриннии! — воскликнула глухим голосом, скрежеща зубами, Эвтибида, которую Спартак при последних словах мягко, отстранил от себя. — Валерия, ненавистная, проклятая Валерия, она отрывает тебя от моих ласк, от моих поцелуев!..

— Девушка! — воскликнул в негодовании Спартак, и лицо его стало мрачным и грозным. — Уходи из моей палатки, и пусть больше никогда ноги твоей здесь не будет; завтра ты отправишься с другими контуберналиями, назначенными в ставку Эномая.

Куртизанка с опущенной головой, кусая руки и с трудом заглушая рыдания, вырывавшиеся из ее груди, медленными шагами вышла из палатки. А Спартак, открыв медальон, покрывал поцелуями лежавшие в нем пряди волос.

Глава 16

Лев у ног девушки. Убийца, понесший наказание

Эвтибида не была заурядной женщиной; разум у нее всегда подчинялся порыву страстей, а страсти были чрезмерны. С нежного возраста она была брошена похотливой волей развратного патриция в самые отвратительные, грязные оргии и бесстыдные сатурналии и потеряла два наиболее прочных щита, защищающих сердце женщины, — целомудрие и сознание дурного.

Она не знала удержу в желаниях: она добивалась того, чего желала, не считаясь ни с какими последствиями; для нее добром было удовлетворение ее желаний, хотя бы другие и страдали от этого, и с непоколебимым упорством, с дикой силой воли она всегда добивалась цели.

Пресыщенная наслаждениями, несметно богатая, окруженная поклонением наиболее изящных щеголей и богатых патрициев Рима, она увидела Спартака во всем блеске его красоты, его мужества и силы, победителем в кровавом бою в цирке. Как раз в это время жизнь для нее не представляла уже никакой привлекательности, никакого соблазна и не обещала уже никакого счастья. Увидев Спартака, она увлеклась им, думая, что ей легко удастся удовлетворить свой каприз, и предвкушала в своем пылком воображении опьянение этой новой любовью, которая пришла как раз кстати, чтобы нарушить монотонность жизни, ставшей для нее невыносимой.

Но когда на этом пути появились неожиданные препятствия, когда она увидела, что Спартак нечувствителен к ее прелестям — предмету желаний стольких сердец, когда она узнала, что другая женщина оспаривала власть над любимым человеком, неудовлетворенное желание и бешеная ревность воспламенили воображение куртизанки; бурно закипела ее кровь, мимолетный каприз превратился в дикую страсть, страсть, которая в такой порочной, энергичной и решительной душе, как у Эвтибиды, очень быстро дошла до крайности.

Она хотела забыть этого человека. Но ни разнузданные оргии, ни путешествие, в которое она отправилась, не излечили ее от несчастной страсти. Мысль о Спартаке преследовала ее повсюду и отравляла ей существование. Тогда она решила вновь испытать сердце гладиатора.

Со времени их первых встреч прошло уже четыре года; Спартак мог забыть Валерию, вероятно, уже забыл ее, и Эвтибида подумала, что настал момент, чтобы завоевать любовь фракийца. Она продала все свои драгоценности, собрала все свои богатства и явилась в лагерь гладиаторов, решив посвятить себя с безграничной преданностью восточной рабыни человеку, который зажег в ее сердце такую сильную страсть:

Если бы Спартак раскрыл ей свои объятия, она была бы счастлива, и, — кто знает? — вероятно, изменилась бы к лучшему, так как она чувствовала себя способной на любой благородный и мужественный поступок для того, чтобы завоевать любовь этого человека.

Она ждала, она надеялась, и она обманулась.., он ее отверг во второй раз… Она вышла из палатки вождя гладиаторов с лицом, искаженным от гнева и мокрым от слез, с сверкающими глазами, с краской негодования на лице, с отчаянием в сердце.

Она бродила, потеряв голову, по молчаливому лагерю, спотыкаясь о подпорки палаток, не замечая этого, натыкаясь на столбы веревочных загородок, окружавших места для лошадей.

Утренний ветер, жгучий и резкий, пронизывавший ее белоснежное тело, вывел ее из Оцепенения и вернул к действительности. Эвтибида завернулась в складки пеплума и, осматриваясь кругом, как в бреду или беспамятстве, постаралась собраться с мыслями и понять, где она находилась. Тут она заметила, что руки ее в крови, и вспомнила, как безжалостно она их искусала; остановившись, подняв свои зеленоватые глаза и покрытые кровью руки к небу, она мысленно, со всей силой своей глубокой ненависти, поклялась небесным богам отомстить за унижение и муки. И на крови, покрывавшей ее руки, она посвятила голову Спартака фуриям-мстительницам и богам ада.

На следующий день Спартак сообщил Эномаю, что посылает к нему на службу одного из своих контуберналиев.

Это не поразило Эномая, но он был изумлен, когда увидел прибывшую к нему Эвтибиду, которую он считал любовницей Спартака.

— Как?.. Ты?.. — воскликнул удивленный германец. — Именно ты — тот контуберналий, которого Спартак посылает в мое распоряжение?..

— Я.., именно я! — ответила девушка, на бледном лице которой заметна была серьезная озабоченность и глубокая печаль. — Почему ты так удивлен?

— Потому.., потому.., потому что ты Спартаку была дороже…

— Эх! — сказала с улыбкой горькой иронии девушка. — Спартак — человек добродетельный и Думает только о торжестве нашего дела.

— Но это не должно было помешать ему заметить, что ты прекрасная девушка, самая прекрасная из всех, которых освещало солнце Греции.

Должно быть красота Эвтибиды сильно поразила Эномая: медведь становился ручным, грубый дикарь превращался в любезного человека.

— Ты не думаешь, надеюсь, предлагать мне свою любовь? Я пришла сюда сражаться против наших угнетателей, и ради этого святого дела я оставила богатство и утехи любви. Учись у Спартака быть трезвым и сдержанным.

Произнеся эти слова надменным тоном, девушка повернулась к Эномаю спиной и ушла в соседнюю палатку, служившую жилищем для контуберналиев.

— Клянусь божественной красотой Фреи, матери всех вещей, эта девушка не менее красива и не менее горда, чем самая гордая и прекрасная из валькирий! — воскликнул пораженный красотой и манерами гречанки Эномай.

Нетрудно было понять, что Эвтибида старалась влюбить в себя германца. Но кто бы мог сказать, с какой целью она добивалась этого? Вероятно, эта любовь не была чужда планам мести, которые она замышляла.

Как бы то ни было, но ясно, что такой женщине, как Эвтибида, одаренной столь необыкновенной красотой и обладавшей таким опытом в искусстве обольщения, нетрудно было завлечь окончательно в свои сети грубого и простодушного германца. Она очень скоро добилась полной и безграничной власти, над ним.

Между тем в лагере у Венузии, Спартак продолжал неутомимо обучать обращению с оружием два новых легиона. Спустя восемнадцать дней после беседы Спартака с консулом Марком Теренцием Лукуллом были доставлены в лагерь гладиаторов десять тысяч панцирей, щиты, мечи и дротики — цена выкупа за четыре тысячи пленных.

Как только были вооружены два последних легиона, Спартак оставил свой лагерь и небольшими переходами вступил в Апулию. Он дошел до Брундизиума, самого важного и большого римского военного порта на Адриатическом море.

Во время этого похода, продолжавшегося два месяца, не произошло ни одной серьезной стычки между римлянами и гладиаторами, так как нельзя было считать стычками слабое сопротивление, оказанное некоторыми городами при вступлении Спартака, — сопротивление, которое он легко преодолел.

Не сделав даже попытки взять сильно укрепленный Брундизиум, Спартак расположился лагерем возле Гнатии. Он решил перезимовать в этой провинции, где плодородие почвы, прекрасные пастбища и обилие скота обеспечивали его войску продовольствие.

В это время вождь гладиаторов подолгу обдумывал, что нужно предпринять, чтобы решительно изменить ход войны. После зрелого размышления он созвал начальников, непосредственно подчиненных ему, на военный совет. Здесь было принято, наверное, важное решение, так как никому в лагере гладиаторов не удалось ничего об этом узнать.

Ночью после этого совещания Эвтибида, сняв оружие и завернувшись наполовину в пеплум, с особым искусством оставив полуобнаженными спину и грудь, удобно расположилась на скамейке в своей палатке.

Небольшая медная лампа висела на столбе, поддерживавшем палатку, и слабо освещала ее.

Очень скоро у входа в палатку показалась богатырская фигура Эномая, который должен был сильно нагнуть голову, чтобы проникнуть в храм Венеры, как он в шутку прозвал палатку Эвтибиды.

Войдя в палатку, великан опустился на колени перед куртизанкой и, взяв обе ее руки, поднес их к губам, со словами:

— О, моя божественная Эвтибида!

Эти две головы, находившиеся одна против другой, представляли необычайный контраст: правильные черты и белизна лица Эвтибиды еще больше оттеняли грубые черты и темно-землистый цвет лица Эномая: растрепанные волосы его и взъерошенная борода, казалось, делали еще красивее рыжие косы очаровательной куртизанки.

— Долго вы разговаривали на совещании? — спросила Эвтибида, смотря благосклонным и ласковым взором на огромного германца, простертого у ее ног.

— Долго.., к сожалению, — ответил Эномай, — и я тебя уверяю — мне очень надоели все эти совещания: я — человек оружия и, клянусь молниями Тора, все эти собрания ничего не дают моей душе!

— Но ведь Спартак — тоже человек действия, и если к мужеству прибавить осторожность, это будет куда лучше для торжества нашего дела.

— Будет.., будет.., не отрицаю.., но я предпочел бы идти прямо на Рим…

— Безумная мысль!.. Лишь когда нас будет не менее двухсот тысяч, мы можем сделать такую попытку.

Оба замолчали. Эномай смотрел на гречанку с выражением преданности и нежности. Эвтибида, со своей стороны, притворялась влюбленной и кокетливыми взглядами ласкала его.

— И вы, — спросила она рассеянно, спустя мгновение, — обсуждали серьезные и важные дела на сегодняшнем совете?

— Да.., серьезные и важные.., говорили… Спартак, Крикс и Граник..

— Конечно.., вы обсуждали план военных действий для весенней кампании?

— Не совсем… Но то, что мы решили, прямо относится к этому… Обсуждали… Ах! — вскрикнул он, внезапно остановившись, — мы ведь связали друг друга священной клятвой не говорить никому о том, что было решено. А я сейчас, незаметно для себя, стал выбалтывать тебе все с самого начала…

— Так ты же не врагу сообщаешь о ваших планах.., я думаю?

— О, моя обожаемая Венера!.. Неужели ты можешь думать, что я не сообщаю тебе принятых нами решений потому, что не доверяю тебе?

— Только этого нехватало! — воскликнула с негодованием гречанка. — Клянусь Аполлоном Дельфийским! Неужели после того, как я отдала делу угнетенных все мои богатства и бросила все удовольствия роскошной, полной наслаждений жизни, чтобы превратиться в борца за свободу, ты или кто-либо другой осмелился бы поставить под сомнение мою преданность!..

— Да избавит меня от этого Один!.. Будь уверена, что я безумно, до потери рассудка влюблен в тебя не только за твою небесную красоту, но и за благородство твоей души… Я тебя уважаю и почитаю так, что, несмотря на данную клятву, для меня не составляет никакого труда сообщить тебе, о чем…

— Ах, нет, — не нужно! — сказала, представляясь еще более рассерженной, девушка, избавляясь от ласк германца. — Что мне за дело до ваших секретов?.. Я не хочу ничего знать, совсем не хочу… Я не хочу, чтобы ты нарушил клятву и рисковал увидеть наше дело преданным. Если бы ты верил мне.., если бы ты уважал меня.., если бы ты любил, как ты говоришь.., ты бы понимал, что эта клятва связывала тебя по отношению ко всем, но не ко мне.., к той, кто, по твоим словам, — душа и мысль твоей жизни. Но, к сожалению.., ты любишь во мне только мою несчастную красоту.., ты жаждешь только моих поцелуев, а любовь, чистая и глубокая, которую я надеялась найти в тебе, была только обманом.., только сном!..

Голос Эвтибиды становился постепенно дрожащим, и под конец речи девушка разразилась притворно-безудержным рыданием.

Этими ласками и уловками Эвтибида добилась желанного эффекта. Гигант почти вне себя стал страстно целовать колени и ноги девушки, просить прощения и клясться, что он никогда не подозревал ее; он уверял пылкими и искренними словами, что он всегда, с момента, как узнал ее, любил ее больше себя самого. И так как гречанка продолжала притворяться, что она оскорблена и разгневана, и повторяла, что не хочет ничего знать, Эномай стал умолять девушку, чтобы она согласилась его выслушать. Он уверял ее, что с этого времени при всякой тайне, которую он клятвенно обязуется не открывать, будет подразумеваться, что он ее будет скрывать от всех, кроме Эвтибиды, являющейся частью его самого.

Затем он вкратце рассказал девушке о том, что обсуждалось на совещании. Спартак доказал необходимость иметь на стороне гладиаторов часть римской молодежи, обремененной долгами, желающей перемен и жадной к мятежам. Было решено отправить завтра верного посла к Катилине с просьбой согласиться принять командование над гладиаторским войском, и это поручение добровольно взял на себя Рутилий.

Добившись своего, Эвтибида еще некоторое время продолжала дуться, потом с веселой улыбкой повернулась к Эномаю. Он в это время совершенно лег на землю и, поставив ножки Эвтибиды себе на голову, говорил:

— Вот… Эвтибида.., смотри, я твой раб.., топчи меня.., я в пыли и подкладываю свою голову вместо скамейки для твоих ног.

— Встань.., встань, мой любимый Эномай, — сказала куртизанка притворно робким и тревожным голосом, — встань, не здесь твое место.., встань.., и иди ко мне.., ближе.., к моему сердцу.

С этими словами она нежно потянула гладиатора к себе. Тот бурно вскочил, обнял девушку и едва не задушил в бешеном пылу своих поцелуев.

Когда Эвтибида получила возможность произнести хоть слово, она сказала:

— Теперь.., оставь меня.., я пойду, как ежедневно в эти часы, посмотреть на моих лошадей и удостовериться, позаботился ли о них Ксенократ… Потом мы опять увидимся.., когда в лагере все успокоится… В тихий час ночи, ты, по обыкновению, вернешься сюда… И смотри, не проговорись никому о нашей любви. Никому, и в особенности Спартаку.

Эномай послушно опустил ее на землю, горячо поцеловал на прощанье и вышел, направляясь к своей палатке.

Через несколько минут вышла и она. По дороге в палатку, где находились ее двое слуг, преданных ей на всю жизнь, она рассуждала про себя:

— О-о!.. Неплохо придумано!., поставить Катилину во главе шестидесяти тысяч рабов.., это значит тем самым облагородить и войско и само восстание… С ним пришли бы самые знатные и смелые патриции Рима.., с ним, вероятно, восстала бы вся чернь на берегах Тибра… И восстание рабов, неминуемо обреченное на неудачу, превратилось бы в опаснейшую гражданскую войну, которая, вероятно, имела бы своим последствием полное изменение конституции государства… И нечего думать, что при Катилине Спартак потеряет авторитет, так как Катилина слишком умен, чтобы не понимать, что без Спартака он не мог бы и единого дня руководить этими дикими толпами гладиаторов… Нет.., нет!.. Это не входит в мои планы., и Спартак на этот раз ничего не добьется!

Размышляя так, она подошла к палатке своих слуг, позвала Ксенократа в уединенное место и тихим голосом, по-гречески стала говорить с ним.

На рассвете следующего дня на Гнатской консульской дороге можно было увидеть всадника, статного, сильного юношу, в простой тунике из грубого сукна, в широком темном плаще на плечах и в суконной шляпе; юноша сидел верхом на резвом гнедом коне апулийской породы и быстрой рысью двигался от Гнатии по направлению к Бариуму. И если бы кто-нибудь его встретил, то по одежде и внешности принял бы его за зажиточного земледельца из окрестных мест, выехавшего по своим делам на рынок в Бариум.

Проехав три часа, путешественник остановился, чтобы подкрепиться и дать отдых коню.

— Здравствуй, друг, — сказал он слуге хозяина станции, явившемуся принять от него лошадь. И прибавил, обращаясь к огромному, толстому, краснолицему мужчине, появившемуся в эту минуту в дверях дома:

— Пусть боги покровительствуют тебе и твоему семейству!

— Да будет тебе Меркурий охраной в твоем путешествии. Желаешь ли ты отдохнуть и подкрепиться после долгой дороги?.. Видно, что твой благородный и прекрасный апулиец пробежался изрядно.

— Он бежит уже шесть часов, — ответил путешественник. И вдруг прибавил:

— Тебе нравится мой апулиец? Не правда ли, он красив?

— Клянусь крыльями божественного Пегаса, я не видел никогда более прекрасного коня!

— Бедняга!.. Кто знает, до какого состояния он дойдет через месяц! — сказал со вздохом путешественник, входя в дом хозяина станции.

Хозяин предложил ему сесть за один из столов, стоявших вдоль стен комнаты.

— Ты будешь что-нибудь есть?.. Почему твой конь бедный? Хочешь старого формийского вина? Оно поспорит с нектаром Юпитера. А как тебе нравится жареный бараний окорок?.. Барашек нежный и сладкий, как молоко, которым его кормила его мать?

Болтовня хозяина была прервана прибытием второго гостя. Это был высокий плотный человек лет сорока, с крепкими мускулами, с смуглым, безбородым лицом. По одежде его можно было принять за слугу или отпущенника, служившего у какой-нибудь благородной и богатой семьи.

— Да сопутствуют тебе боги, — сказал хозяин станции входившему путнику. — Издалека ты приехал?.. Желаешь присесть и подкрепиться? Угодно тебе отведать жареный бараний бок? Барашка нежного, как трава, на которой паслась его мать? Ведь ты ехал долго и быстро?.. Должно быть, приехал издалека?.. Я смогу тебе дать старого формийского вина которое не побоится сравнения с нектаром, подаваемым к столу всевышнего Юпитера… Но садись же, ты ведь наверно очень устал.

Новый путник присел к столу, а хозяин, наконец ушел на кухню.

— Хвала Юпитеру всеблагому, великому освободителю, — сказал апулиец, — за то, что он избавил нас от невыносимой болтовни этой префики.

— Вот уж, действительно, надоедливый болтун, — ответил отпущенник.

На этом разговор между обоими проезжими прекратился. И в то время, как отпущенник, по-видимому, был всецело погружен в свои мысли, апулийский земледелец рассматривал его проницательными глазами, играя ножом, лежавшим на столе.

Тут вернулся хозяин, неся обещанного жареного барашка; оба принялись есть с большим аппетитом.

— Значит, — сказал апулиец после того, как он покончил с барашком, — тебе нравится моя лошадь, правда?

— Клянусь Геркулесом!.. Нравится ли?.. Конечно, нравится: это конь настоящей апулийской породы.., стройный.., резвый.., с приподнятыми слегка боками, с тонкими нервными ногами, с изящным изгибом шеи… Представьте себе, что…

— Ты дал бы мне взамен моего, одного из твоих двадцати?..

— Из сорока, гражданин, из сорока, так как моя станция лучшего, а не последнего разряда, а ты знаешь…

— Так не дашь ли ты одного из сорока, из ста, из тысячи лошадей, имеющихся у тебя в конюшнях? — закричал в порыве раздражения апулиец. — Пусть Эскулап пошлет тебе опухоль на язык!

— Ax!.. Вот.., сказать тебе.., обменять знакомую мне лошадь.., на другую.., которая красива, да.., но которую я не знаю… — возразил с плохо скрытым смущением, почесывая за ухом, хозяин почтовой станции, — это меня не очень устроило бы.., так как ты должен узнать, что однажды, лет пять тому назад, со мной случилось как раз.

— Но я вовсе не желаю отдать тебе моего коня, я хочу оставить его в залог… Ты мне дашь одну из твоих лошадей, чтобы доехать до первой же станции, где я оставлю твою и возьму другую и так буду делать, пока доеду… Пока не приеду, куда мне нужно. На обратном пути я заберу своего Аякса… Так называется мой гнедой…

— О, о нем ничуть не беспокойся! Ты найдешь его толстым, лоснящимся, здоровым. Я знаю, как надо содержать лошадей… А ты, очевидно, очень спешишь и должен ехать далеко?.. Вероятно, в Беневентум?

— Может быть, — сказал, улыбаясь апулиец.

— Или, может быть, даже в Капую?

— Может быть!

— И кто знает, кто знает, может быть, ты должен доехать до Рима?

— Может быть! И оба замолчали.

— Выпей-ка лучше из этой чаши дружбы, — сказал, улыбаясь, землевладелец, предлагая добряку свою чашу, наполненную вином.

— За твое счастливое путешествие и за твое благополучие, — сказал хозяин станции, выпил два-три глотка формийского вина, содержавшегося в чаше, и затем подал ее апулийцу. Последний не взял чашу и сказал:

— Теперь предложи ее тому путешественнику, да выпей сначала и за его здоровье.

И, обращаясь к отпущеннику, добавил:

— Мне кажется, что ты отпущенник?

— Верно! — почтительно ответил путешественник геркулесовского телосложения. — Отпущенник семейства Манлия Империоза.

— Знаменитый и древний род! — заметил хозяин станции.

— Я еду в Рим рассказать Титу Манлию об убытках, причиненных его вилле возле Брундизиума приходом восставших гладиаторов.

— А!., гладиаторы! — сказал вполголоса хозяин станции с недовольной дрожью. — Не говорите о них.., ради Юпитера Статора. Я еще не забыл, какого они нагнали на меня страху два месяца тому назад, когда прошли здесь, направляясь в Брундизиум.

— Да будут они прокляты со своим подлым вождем! — воскликнул пылко апулиец, ударив кулаком по столу. Затем спросил у хозяина:

— И они причинили тебе много убытку?..

— По правде говоря, не очень. И, если хочешь знать.., они отнеслись с уважением ко мне и моей семье… Они взяли у меня сорок лошадей, но заплатили за них прекрасными золотыми монетами… Надо было видеть, как они проходили здесь!.. Какое огромное войско!.. Ему конца не было!.. И какие стройные легионы!.. Если бы не было позорно сравнивать наших славных солдат с этими разбойниками, я бы сказал, что их легионы ничем не отличались от наших…

— Скажи уже прямо, — прервал его отпущенник, — что Спартак — великий полководец и что он сумел шестьдесят тысяч рабов и гладиаторов превратить в армию из шестидесяти тысяч храбрых и дисциплинированных солдат.

— Ax!.. Клянусь римскими богами Согласия!.. — сказал с изумлением и негодованием апулийский земледелец, обращаясь к отпущеннику. — Как?.. Гнусный гладиатор пришел разграбить виллу твоего господина и благодетеля, а ты, негодяй, осмеливаешься защищать его поступки и восхвалять его доблесть?..

— Во имя всевышнего Юпитера, не думай этого!.. — сказал смиренно и почтительно отпущенник. — Я вовсе не так сказал!.. А кроме того, знай, что гладиаторы вовсе не грабили виллу моего господина…

— Почему же тогда ты только что сказал, что едешь в Рим сообщить Титу Манлию Империозу о серьезных убытках, причиненных его вилле гладиаторами этой области?

— Но убытки, на которые я намекал, не причинены ни дворцу, ни имению моего господина… Я хотел только передать ему о бегстве пятидесяти четырех из шестидесяти рабов, находившихся на вилле. По-твоему, что же, это малый убыток? Кто теперь будет работать, пахать, сеять, кто будет подрезать виноградники, кто соберет урожай в имении моего господина?..

— В Эреб Спартака и гладиаторов! — сказал свирепым и презрительным тоном земледелец. — Выпьем за их уничтожение и за наше процветание!

Когда апулиец, заплатив по счету, поднялся, чтобы пойти в конюшни выбрать лошадь, его остановил хозяин.

— Подожди минутку, дорогой гражданин, — пусть никогда не скажут, что хороший человек побывал на станции Азеллиона, не унеся с собой таблички гостеприимства.

И он вышел из комнаты, в которой остались земледелец и отпущенник. Последний сказал:

— Как видно, хороший человек.

— Несомненно.

Вскоре вернулся Азеллион с деревянной дощечкой, на которой было написано его имя, и, разломав ее посередине, дал апулийцу половинку, на которой от подписи оставалось «…лион», говоря ему:

— Эта половина дощечки поможет тебе приобрести расположение хозяев других почтовых станций; показывай ее им и будь уверен, что они тебе сразу дадут лучшую из своих лошадей, как они всегда поступали со всеми, получавшими от меня половинку дощечки гостеприимства. Я кстати вспоминаю, как однажды проездом, лет семь тому назад, Корнелий Хризогон, отпущенник славного Суллы…

— От всей души благодарю тебя, — сказал апулиец, прерывая Азеллиона, — за твою любезность. Знай, что несмотря на твою несносную болтливость. Порций Мутилий, гражданин Гнатии, будет всегда помнить о твоей доброте и сохранит к тебе искреннюю дружбу.

В этот момент прибыл еще один проезжий, который, судя по одежде, очевидно, был слугой; он повел свою лошадь в конюшню, где Порций Мутилий смотрел, как конюх седлает выбранного им коня.

Поздоровавшись обычным «salvete» с Порцием и Азеллионом, он поставил свою лошадь в одно из стойл, на которые была разделена конюшня.

Отпущенник Манлия Империоза также зашел в конюшню посмотреть свою лошадь. Незаметно для Порция Мугллия и Азеллиона он обменялся быстрым взглядом с только что прибывшим слугой.

Последний, покончив с заботами о своей лошади, направился к выходу, я, проходя мимо отпущенника, притворился, что только что его увидел и воскликнул:

— О!.. Клянусь Кастором!.. Лафрений!..

— Кто там? — сказал тот, быстро повернувшись. — Кребрик!.. Ты здесь?.. Откуда приехал?..

— А ты куда едешь?.. Я еду из Рима в Брундизиум.

— А я из Брундиаиума в Рим.

При этой встрече знакомых и обмене восклицаниями Порций Мутилий повернулся в их сторону и стал исподтишка наблюдать за слугой и отпущенником.

Те сразу заметили, что он тайком за ними подглядывает и прислушивается к беседе, которую они после первых восклицаний вели вполголоса. Однако, Порций мог услышать следующие слова:

— Возле колодца!

Затем слуга вышел из конюшни, а отпущенник занялся своей лошадью.

Выйдя из конюшни. Порций Мутилий сказал Азеллиону:

— Подожди меня здесь минутку… Я сейчас вернусь. Он подбежал к колодцу, находившемуся позади дома, и спрятался за его круглой стеной, обращенной к огороду.

Он пробыл там около трех минут и услышал шаги человека, шедшего с правой стороны дома, в то время как другой тут же подошел с левой стороны.

— Итак? — сказал Лафрений, голос которого Порций сразу узнал.

— Я узнал, что мой брат Марбрик, — ответил торопливо вполголоса другой, — ушел в лагерь к нашим братьям. Я убежал из виллы моего господина и тоже отправляюсь к ним.

— Я, — сказал тихим голосом Лафрений, — под предлогом, что еду в Рим сообщить Титу Манлию о бегстве с виллы всех его рабов, поехал, чтобы забрать моего любимого сына Эгнация, которого не хочу оставлять в руках нашил угнетателей. Затем я с ним убегу и тоже направлюсь в лагерь нашего доблестного вождя.

— Ну, прощай, не нужно, чтобы нас видели; этот апулиец смотрел на нас подозрительными глазами.

— Я тоже боюсь, что он наблюдал за нами. Прощай. Желаю удачи.

— Постоянство!..

— И победа!..

Порций Мутилий услышал, как слуга и отпущенник быстро удалились в разные стороны.

Тогда он вышел из засады, спрашивая себя с удивлением, это ли была та важная тайна, которую он надумал открыть, и это ли враги, которых он надеялся поймать. И, пораздумав немного над этим приключением, качая головой и улыбаясь, он снова стал прощаться с хозяином. Затем Порций вскочил на коня и, пришпорив его, помчался по направлению к Бариуму, а Азеллион все бежал за ним и кричал:

— Доброго пути, и пусть боги покровительствуют и сопутствуют тебе!.. Смотри!.. Смотри!.. Как он хорошо скачет! Как он красив на моем Артаксерксе!.. Протай Порций Мутилий!.

Порций Мутилий, в котором читатели, конечно, уже узнали свободнорожденного Рутилия, направляющегося в Рим послом от Спартака к Катилине, продолжал свой путь, размышляя о курьезном случае, происшедшем с ним.

На следующий день к вечеру Рутилий увидел облако пыли, поднятое ехавшим впереди всадником. Рутилий, соблюдавший в пути осторожность и предусмотрительность, быстро нагнал ехавшего впереди; это был ни кто иной, как отпущенник Лафрений, с которым он накануне встретился возле Бариума на станции Азеллиона.

— Здравствуй, — сказал отпущенник, даже не поворачивая головы, чтобы увидеть, кто к нему приближался.

— Здравствуй, Лафрений Империоз! — ответил Рутилий.

— Кто это? — сказал в удивлении отпущенник, быстро повернувшись.

Увидев Рутилия и узнав его, он сказал со вздохом удовлетворения:

— А, это ты, уважаемый гражданин!.. Да сопутствуют тебе боги! Рутилий был тронут при виде этого бедного отпущенника, отправлявшегося в Рим похитить своего сына, чтобы затем вместе с ним убежать в лагерь гладиаторов. Вдруг ему пришла мысль сыграть шутку с отпущенником, и строгим голосом он сказал:

— Ты едешь в Рим забрать своего сына из дома твоих господ, чтобы затем бежать в лагерь отвратительного и гнуснейшего Спартака?!

— Я?.., что ты сказал?.. — пробормотал Лафрений в смятении, и лицо его стало страшно бледным.

— Я вчера все слышал, стоя позади колодца на станции Азеллиона, я все знаю, коварный и неблагодарнейший слуга, и в первом же городе, куда мы приедем, я прикажу тебя арестовать.

Лафрений остановил лошадь, Рутилий сделал то же.

— Я ни в чем не сознаюсь, — сказал глухим и грозным голосом отпущенник, — так как я не страшусь смерти.

— И даже распятия на кресте?

— Да, и этого… Я знаю, как спастись.

— Ну, как? — спросил будто бы в изумлении Рутилий.

— Убивши такого доносчика, как ты, — вскричал в ярости Лафрений, подняв короткую, но крепкую железную палицу, которая была у него спрятана под чепраком лошади. Но когда он, пришпорив коня, бросился на Рутилия, тот, разразившись громким смехом, воскликнул:

— Стой!.. Эй, брат!.. Постоянство и… Лафрений левой рукой остановил коня и, все еще с высоко поднятой правой, сжимавшей палицу, удивленно воскликнул:

— И?.. — спросил Рутилий, требуя от Лафрения ответной части пароля.

— И.., победа! — пробормотал тот, по-видимому, еще не пришедший полностью в себя от изумления.

Тогда Рутилий протянул ему руку и троекратным нажимом указательного пальца правой руки на ладонь левой руки отпущенника удостоверил свою личность; сам же он совершенно успокоился насчет своего товарища по путешествию, признав в нем без всяких колебаний члена Союза угнетенных.

Наступала ночь.

Оба всадника обнялись и поехали рядом, рассказывая друг другу о своих злоключениях.

— Ты мог бы, — сказал Рутилий, — удивляться, как это я, рожденный свободным, продал себя ланисте в гладиаторы; знай же, что я родился и вырос в роскоши. Я предался кутежам и расточительству в то время, как мой отец проиграл в кости почти все свое состояние. Мне было двадцать два года, когда он умер; долги поглотили целиком все, что он оставил мне, и мы с матерью были доведены до крайней нищеты. Лично меня нужда не испугала, но я боялся за мать. И тогда, собрав двенадцать-пятнадцать тысяч сестерций — последние остатки былого нашего богатства — и, прибавив к ним еще десять тысяч, полученных от продажи себя самого, я обеспечил моей старой несчастной родительнице безбедное существование до глубокой старости.., единственно для этого я продал свою свободу, которую теперь, после восьми лет страданий и перенесенных опасностей, я решил завоевать обратно.

Произнеся последние слова, Рутилий взволновался, голос его задрожал, и слезы потекли по побледневшим от волнения щекам.

Оба всадника ехали некоторое время в молчании. Вдруг лошадь Лафрения, испугавшись, вероятно, тени, отброшенной на дорогу деревом при свете восходящей луны, встала на дыбы и, сделав два-три безумных прыжка, упала в ров, тянувшийся вдоль дороги.

При крике Лафрения Рутилий сразу остановил своего коня, соскочил с него и, привязав повод к кустарнику, побежал на помощь приятелю, упавшему в ров.

Но не успел он еще разглядеть, в чем дело, как почувствовал сильный удар в спину. Рутилий упал на землю и, пока пытался понять, кто его бьет, второй удар обрушился на его плечо.

Тогда Рутилий понял, что он попал в сети предателя и, выхватив из-под туники кинжал, успел подняться и броситься на своего убийцу с криком:

— Презренный и гнусный предатель!.. Ты бы не посмел напасть на меня открыто!

И он ударил Лафрения в грудь. Но под туникой у убийцы был панцирь.

Тогда последовала короткая отчаянная борьба между раненым, почти умирающим Рутилием и Лафрением, который, хотя и был невредим, казалось, дрожал перед мужеством своего противника; слышались крики, стоны, ругательства и придушенные проклятия.

Спустя минуту послышался глухой стук упавшего безжизненного тела.

И затем настало полное молчание.

Лафрений встал на колени над упавшим и приложил ухо, чтобы убедиться, действительно ли прекратилось дыхание; затем он встал и, вскарабкавшись на дорогу, задыхающимся голосом стал что-то шептать, направляясь к лошади Рутилия.

— Клянусь Геркулесом, — воскликнул он вдруг, чувствуя, что теряет сознание, — я чувствую… Что же это такое?.. И зашатался.

— Мне больно здесь… — пробормотал он слабеющим голосом и поднял правую руку к шее, но сейчас же отнял ее, покрытую горячей кровью.

— О, клянусь богами… Он.., ударил.., меня.., как раз сюда.., именно.., в единственное место.., где не было панциря.

Он снова зашатался и упал среди потока крови, струившейся из сонной артерии, которую Рутилий перерезал.

И вот на этой пустынной дороге, среди глубокой тишины ночи, человек, который назвался Лафрением и который был ни кем иным, как отвратительным орудием мести Эвтибиды, в мучительной агонии испустил, наконец, последнее хрипение. А в нескольких шагах от него, покрытый восемью ранами, лежал труп несчастного Рутилия.

Глава 17

Арторикс-скоморох

Четырнадцатый день перед январскими календами 682 года (19 декабря 681 года) был днем шумного веселья и празднества римлян; веселые и ликующие толпы двигались по улицам, заполняя форум, храмы, базилики, съестные лавки и трактиры, предаваясь самому безудержному веселью.

Это был день сатурналий — празднества, длившегося три дня в честь бога Сатурна. В эти дни праздника, согласно очень древнему обычаю, слугам и рабам разрешалось пользоваться некоторым подобием свободы. Они вместе с гражданами и вперемежку с сенаторами, всадниками, плебеями сидели за общими столами и все три дня по-своему развлекались.

Эти празднества, посвященные Сатурну, богу земледелия, были, по существу, сельскими и пастушескими; свобода, дававшаяся рабам и часто переходившая за три дня оргии в полную распущенность, напоминала о том, что в счастливые времена Сатурна не существовало рабства и все люди были еще свободны и равны.

В Риме было не менее двух миллионов рабов; кроме того в дни сатурналий все обитатели пригородных деревень стекались в Рим. Толпы людей, предающихся бесшабашному веселью, бегали по улицам и кричали а один голос, оглушительно и страшно:

— Jo, bona Saturnalia! Jo, bona Saturnalia![13]

В первый день сатурналий молодой скоморох в сопровождении собаки, неся на спине маленькую ручную лестницу с несколькими веревками и железными кольцами разной величины, а на левой руке маленькую обезьяну, входил в Рим через Эсквилинские ворота.

Этот скоморох был Арторикс.

Когда он вошел в город, улицы, расположенные поближе к воротам, были безмолвны и безлюдны. Но неясный шум, напоминавший жужжание огромного, чудовищного улья, предупредил его о том бурном веселье, которое царило в центре огромного города. По мере того, как Арторикс подвигался вперед по кривым улицам Эсквилина, эхо отдаленных криков становилось более ясным и отчетливым.

Войдя на улицу Карин, он сразу увидел пеструю толпу людей, впереди которой шли музыканты и цитристы, бешено пляшущие и распевающие во все горло гимны в честь Сатурна.

Арторикс, знакомый уже с одеждой римлян, сразу увидел, что эта толпа состояла из граждан разных сословий; рядом с одеждой всадника он мог отличить серую тунику лишенного прав и рядом с белой столой матроны — красную куртку бедного раба.

Скоморох посторонился, держась как можно ближе к стене, чтобы пропустить толпу народа, которая двигалась, безумствуя; он хотел остаться незамеченным, ибо у него не было особенного желания давать представление и прервать свое путешествие, имевшее, очевидно, определенную цель.

Но это ему не удалось, так как очень скоро кое-кто в толпе заметил его. В нем сейчас же признали скомороха, стали кричать ушедшим вперед, чтобы те остановились, принудив этим остановиться и следовавших за ними.

— Да здравствует, да здравствует скоморох! — кричали все.

— Покажи свои фокусы! — шумел один.

— Почти Сатурна! — кричал другой.

— Посмотрим, что умеет делать твоя обезьяна! — воскликнул третий.

— Заставь прыгать твою собаку!

— Обезьяну!.. Обезьяну!..

— Шире, шире круг!..

— Дайте ему свободное место!..

— Сделаем круг…

— Какая хорошенькая обезьянка!

— Какой красивый эпирский пес!

Но среди этого гама никто не двигался, и вся эта давка стала сильно надоедать Арториксу; поэтому он в конце концов сказал:

— Хорошо, хорошо, я дам вам представление, я и мои животные сделаем все, что в наших силах, почтим Сатурна. Но мне для этого необходимо место.

— Это верно!

— Он правильно говорит!

— Сделаем для него круг пошире!

— Отойдите назад!

Все кричали, но никто не двигался.

Наконец кто-то заорал во все горло:

— Поведем его вместе с нами к Карийской курии!..

— Да, да, к Каринской курии!.. — стали кричать сперва десять голосов, потом двадцать, потом сотня.

Долгое время все кричали, что нужно идти к Каринской курии, но никто, однако, не трогался с места. Наконец те, что стояли поближе к скомороху, взяли его в круг и, пробивая дорогу локтями, повернули в ту сторону, откуда эта толпа только что пришла; вскоре все смогли двинуться по направлению к курии Каринской.

Эта толпа, все возраставшая за счет всех встречавшихся ей на пути, скоро добралась до обширной площади, где возвышалась третья из тридцати римских курий, называвшаяся Каринской; здесь толпа разлилась подобно бурному потоку, доставив немало беспокойства людям, уже сидевшим за столами и занятым поглощением яств и вина.

На площади возник беспорядок, послышался гул проклятий и угроз. Но как только распространилось известие, что здесь, в центре площади, скоморох даст представление, ругань прекратилась. Многие стали проталкиваться к кругу, который образовался в самом центре площади, становились на скамейки, на столы, взбирались на железные решетки окон в нижних этажах соседних домов. Вскоре все замерли в глубокой тишине и в нетерпеливом ожидании, устремив глаза на Арторикса.

Разложив на земле разные принадлежности своей профессии, молодой галл подошел к одному из толпы и, подав ему шарик из слоновой кости, сказал:

— Передай его вкруговую в толпу.

Затем он дал Другой шарик раскрасневшемуся, подвыпившему рабу, стоявшему в первом ряду круга, и с видом человека уже счастливого, но ожидавшего еще большего счастья, оказал ему:

— Пусти его по рукам.

Потом Арторикс вышел на самую середину освобожденного для него пространства и обратился к своему большому эпирскому псу черно-белой масти, который сидел, повернув свою умную морду к хозяину:

— Эндимион!

Пес вскочил, замахал хвостом и, смотря в упор на хозяина, казалось, хотел сказать, что он готов исполнить его приказания.

— Ступай, поищи белый шарик…

Собака немедленно бросилась в ту сторону, где белый шарик переходил от зрителя к зрителю.

— Нет, найди красный шарик! — сказал Арторикс. Эндимион, быстро повернувшись в сторону, где из рук в руки передавали красный шарик, хотел пробраться между ногами зрителей к тому, кто держал шарик в эту минуту. Но Арторикс закричал, словно командуя манипулой солдат:

— Стой!

И пес моментально остановился.

Затем, обращаясь к толпе, скоморох сказал:

— Те, у кого сейчас находятся шарики, пусть не передают их дальше: моя собака пойдет за ними.

Шепот любопытства и недоверия пробежал по толпе и уступил тотчас же место глубокой тишине и напряженному вниманию. Арторикс, скрестив руки на груди, скомандовал собаке:

— Пойди и принеси мне белый шарик.

Эндимион, ловко пробираясь между ногами стоявших людей, подбежал к одному из зрителей и, положив обе лапы ему на грудь, казалось, просил своими выразительными глазами отдать ему шарик.

Тот — по пурпуровой полосе, украшавшей его тунику, видно было, что это патриций, — вынул из-под тоги шарик и подал собаке, которая, взяв его в рот, побежала к хозяину.

Оживленные возгласы одобрения перешли в оглушительные крики и рукоплескания, когда с той же ловкостью собака разыскала владельца красного шарика.

Тогда Арторикс раздвинул свою ручную лестницу и укрепил ее на земле. Затем он надел на веревку три больших железных кольца и привязал один конец веревки к верхней части лестницы, взял другой конец в руку и, отойдя немного от лестницы, натянул веревку на вышине четырех футов от земли. Поставив свою обезьянку на веревку, он обратился к ней со следующими словами:

— Психея, покажи всем этим славным сынам Квирина свою ловкость и умение.

И в то время, как обезьяна, став на задние лапы, очень ловко пошла по веревке, Арторикс, повернувшись к собаке, воскликнул:

— А ты, Эндимион, покажи этим знаменитым жителям города Марса, как ты умеешь влезать на ручную лестницу.

И пока обезьянка шла по веревке, собака с немалым трудом и напряжением стала перепрыгивать с одной ступеньки лестницы на другую; обезьяна, дойдя до первого железного кольца, спустилась на него. несколько раз обошла кольцо, затем снова вскочила на веревку, добралась до второго кольца, повторила то же самое и пошла дальше.

За это время собака допрыгала до верхушки лестницы. Тогда Арторикс, обращаясь к собаке, сказал:

— Теперь, бедняга Эндимион, как ты поступишь, чтобы слезть оттуда? Собака глядела на хозяина, оживленно помахивая хвостом.

— Забраться туда, хотя и не без труда, ты забрался, а вот, что ты сделаешь, чтобы спуститься? — сказал Арторикс, в то время как обезьяна проделала свои сальто-мортале в третьем, последнем кольце.

— Как же ты выйдешь из затруднения? — спросил еще раз Арторикс у Эндимиона.

Собака прыгнула на землю. Смотря с победоносным видом на толпу, она важно уселась на задние лапы.

Продолжительные единодушные рукоплескания встретили этот легкий способ, примененный умным Эндимионом для разрешения столь тяжелой задачи. Как раз в этот момент обезьяна, дойдя до самой верхней ступеньки лестницы, тоже уселась там под шумные возгласы зрителей.

— Дай мне твою шляпу, — сказал Арториксу один всадник, выйдя из толпы, — я соберу денег, если не для тебя, то для твоих замечательных животных.

Арторикс снял шляпу и протянул ее всаднику, который, первым бросив в нее сестерцию, пошел по кругу. Ассы, полуассы и терунции посыпались в шляпу.

Арторикс, тем временем вынув из-под туники две маленьких игральных косточки и деревянную кружку, воскликнул:

— Теперь сыграйте партию в кости, Психея и Эндимион, и покажите благородным и великодушным зрителям, кто из вас ловчее и кто счастливее.

Под громкий смех столпившихся зрителей собака и обезьяна, усевшись друг против друга, начали игру.

Эндимион первый бросил кости, сильно ударив лапой по кружке, поднесенной ему хозяином, и опрокинул ее так, что кости покатились очень далеко, почти к ногам зрителей. Некоторые наклонились, чтобы увидеть количество очков, выброшенных Эндимионом, и закричали, хлопая в ладоши:

— Венера!.. Венера!.. Молодец, Эндимион!

Собака, казалось, понимала, что она сделала удачный удар, и весело помахивала хвостом.

Арторикс собрал кости, вложил их снова в кружечку и подал ее Психее.

Обезьяна взяла маленькую кружку с гримасами и ужимками, которые вызвали общее веселье, потрясла, помахала ею и выбросила кости на землю.

— Венера!.. Венера!.. У нее тоже!.. — закричало много голосов. — Да здравствует Психея! Молодец, Психея!

Тогда зверек поднялся на задние лапы и передними стал посылать поцелуи публике, при неистовом смехе толпы.

В это время всадник, производивший сбор денег в пользу скомороха, вернулся к нему и подал шляпу, почти полную мелких монет, Арторикс высыпал их в кожаную сумку, висевшую у него на поясе, и поблагодарил собравшего.

Но когда галл хотел заставить своих животных еще раз бросить кости, внимание толпы внезапно было привлечено громкими криками.

Мимы и шуты, причудливо загримированные или в необыкновенных, чудовищных масках, прыгая и танцуя под звон труб и гитар, двигались в сопровождении огромной толпы по направлению к Карийской курии.

Вскоре все окружавшие скомороха устремились им навстречу. Музыканты затрубили в трубы, крики в честь Сатурна стали еще громче, и галл остался один на площади. Тогда он собрал все свои принадлежности, взял на руку обезьяну и вошел в трактир, находившийся неподалеку от курии. Здесь он, с очевидным намерением избавиться от толпы, заказал чашу вина.

Как он рассчитал, так и произошло: вскоре площадь снова заполнилась толпой, и мимы, поднявшись на ступеньки лестницы курии, начали разыгрывать непристойную и смешную пантомиму под взрывы самого неистового смеха.

Арторикс воспользовался удобным моментом и, скользя вдоль стены, потихоньку стал пробираться сквозь толпу. Через четверть часа ему не, без труда удалось пробиться на улицу, которая вела к Большому цирку.

Пока он идет по этой улице, полной праздничной толпы и веселого шума, мы вкратце объясним читателям, как и зачем Арторикс прибыл в Рим в одежде скомороха.

На другой день после убийства бедного Рутилия отряд гладиаторской конницы, проникший в поисках фуража вплоть до Бариума, узнал о таинственном убийстве, происшедшем накануне на Гнатской дороге, где недалеко друг от друга были найдены трупы двух неизвестных людей.

К своему удивлению, гладиаторы узнали в одном из трупов начальника легиона их войска, храброго Рутилия, переодетого — они не могли понять зачем — апулийским земледельцем.

Так Спартак получил печальное известие. Он заподозрил, что какой-то предатель, заинтересованный в том, чтобы противодействовать его планам, скрывается, вероятно в самом лагере. Однако он не мог точно установить, произошла ли смерть Рутилия в расставленной ему ловушке или была результатом случайной ссоры между ним и его противником.

Как бы то ни было, после почетных похорон, устроенных погибшему, пришлось подумать о том, чтобы отправить в Рим другого посла к Катилине.

И так как совет начальников уже вынес свое решение об отправке посла, то Спартак решил, что о выборе человека для выполнения этого поручения нет необходимости советоваться с кем-либо. Соблюдая строгую тайну, он поручил это трудное и деликатное дело самому дорогому человеку — Арториксу.

Арторикс, чтобы легче преодолеть препятствия, с которыми он мог столкнуться, решил научиться всему тому, что обычно проделывают скоморохи.

Разыскав для этой цели настоящего скомороха и научившись от него под большим секретом разным фокусам, он купил у него собаку и обезьяну, с которыми с августа до ноября беспрерывно упражнялся, чтобы приобрести необходимую ловкость в фокусах. Затем, выйдя тайком из лагеря гладиаторов и отдалившись от него на достаточное расстояние, он снял оружие, переоделся и небольшими переходами, останавливаясь почти в каждом городе и в каждой деревне, пришел в Рим. Читатели видели, как ему внезапно пришлось дать доказательства своей ловкости в фокусах перед добрыми квиритами. Теперь последуем за смелым юношей, который, продвигаясь по улице, ведущей к Большому цирку, вскоре дошел до курии Салиев, где за столами, среди оживленных криков и веселых возгласов, сидели люди разных сословий и положений.

Излюбленной пищей во время сатурналий была свинина, из которой приготовлялись разного рода кушанья.

— Итак, да здравствует Сатурн! — закричал один раб — каппадокиец богатырского роста, около которого в эту минуту очутился Арторикс. — Да здравствуют Сатурн и превосходные сосиски, приготовленные Курионом, этим трактирщиком, не имеющим себе равных в приготовлении кушаний из свинины!

— О, да избавят меня боги от того, чтобы я хвастался этим! — возразил Курион, человек низенького роста, очень толстый и круглый, — но я могу во всеуслышание сказать, что таких свиных сосисок, вымени и потрохов, какие можно получить у меня, не найдется даже за столом у Лукулла и Марка Красса, клянусь черными волосами Юноны, прямой покровительницы моего дома!

— Ура! Веселые сатурналии! — проревел уже опьяневший раб, взявший на себя роль объединителя всех собутыльников, вставая с чашей, полной вина.

И все выпили залпом вино из своих стаканов.

— Да соблаговолят вышние боги, — воскликнул каппадокиец, — чтобы вернулось царство Сатурна и исчез с земли след рабства!

— Но ведь тогда ты не ел бы сосисок Куриона и не пил бы этого отличного цекубского!

— Ну, так что? — закричал с негодованием раб. — Разве необходимы для жизни цекубское и фалернское? Воды из источников моих родных гор разве недостаточно, чтобы утолить жажду свободного человека?

— Вода хороша для омовения и купанья, — возразил с насмешливой улыбкой другой раб. — Но я предпочитаю цекубское.

— И розги тюремщика! — добавил каппадокиец. — О Гинезий, о выродившийся афинянин, как тебя принизило долгое рабство!

Арторикс остановился выпить стакан тускуланского и внимательно вслушивался в беседу.

— Ого!.. — воскликнул один гражданин, обращаясь к каппадокийцу — Ого!.. Милейший Эдиок, мне кажется, что, прикрываясь сатурналиями, ты ведешь среди рабов пропаганду революции на пользу Спартака.

— В Эреб подлого гладиатора! — закричал один патриций, рассердившись от одного того, что услышал это имя.

— Пусть Минос даст ему Эринний в аду в качестве неразлучных подруг! — воскликнул гражданин.

— Да будет он проклят! — закричало еще шесть-семь сидевших за столом каппадокийцев.

— Ах, доблестные, ах, храбрейшие люди! — сказал с спокойной иронией каппадокиец. — Не тратьте попусту ваши дротики против находящегося далека презренного гладиатора!

— Клянусь богами, покровителями Рима! Этот подлый раб осмеливается оскорблять нас, римских граждан, защищая гнусного варвара!

— Не кипятись! — сказал Эдиок. — Я никого не оскорбляю и меньше всего вас, знаменитые патриции и граждане, тем более, что среди вас находится и мой господин. Я не последую, как не следовал до сих пор, за Спартаком; в успешный исход его дела я не верю, так как против него — счастье Рима, любимого богами; но, не следуя за ним, я не считаю себя обязанным ненавидеть и проклинать его, как это делаете вы, за то, что он, надеясь завоевать свободу себе и своим товарищам, прибегнул к оружию и мужественно сражается против римских легионов. А говорю я так, пользуясь той полной свободой действий и речей, которая предоставляется нам, рабам, в эти три дня обрядами сатурналий.

Громкий ропот неодобрения раздался после слов каппадокийца, и гражданин, бывший его господином, воскликнул в крайнем гневе:

— Клянусь белым покровом богини целомудрия, мне невыносимо слушать такие речи! Ты бы меньше меня оскорбил, слуга неразумный, если бы выказал презрение ко мне, к жене моей и к чести моего дома!.. Проси своих богов, чтобы я не вспомнил твоих безумных речей после окончания сатурналий!

— Защищать гладиатора!

— Хвалить его подлые дела!

— Превозносите гнуснейшего разбойника!

— Клянусь Кастором и Поллуксом!

— Клянусь Геркулесом!.. Какая дерзость!..

— Да еще сегодня, именно сегодня, когда мы сильнее чувствуем гибельный вред его восстания! — воскликнул гражданин, хозяин Эдиока. — Сегодня, когда по его вине в Риме нет даже ста, даже десяти гладиаторов, чтобы зарезать их в цирке в честь бога Сатурна!

«Какое несчастье!» — подумал Арторикс, который маленькими глотками попивал свое тускуланское.

— А между тем существует очень древний обычай, всегда свято соблюдавшийся, — сказал патриций, — чтобы Сатурну приносились в жертву люди, так как Сатурн был по происхождению божеством ада, а не неба.

— Пусть по крайней мере Сатурн испепелит этого гнуснейшего Спартака, первого и единственного виновника такого несчастья! — воскликнула одна свободная гражданка, лицо которой стало уже багровым от слишком большого количества выпитого вина.

— Но нет, клянусь всеми богами, — закричал патриций, вставая, — мы не допустим такого позора! Добрый бог Сатурн получит человеческие жертвы! Я первый подам пример и передам жрецам одного раба для заклания его на алтаре бога; найдутся набожные люди в Риме, которые последуют моему примеру, и Сатурн получит человеческие жертвы, как и в предыдущие годы.

— Да!.. Все идет хорошо! — воскликнул печально господин Эдиока. — Но нам, но народу кто даст любимое зрелище — бой гладиаторов?

— Кто, кто нам это даст? — воскликнуло хором несколько печальных голосов.

И на минуту стало тихо. Арторикс закрыл лицо руками от охватившего его чувства стыда, что он — человек.

— Это нам дадут консулы предстоящего года, наши доблестные консулы Геллий Публикола и Кней Корнелий Лентул Клодиан, они оба двинутся этой весной против гладиатора, — сказал патриций, и глаза его сверкнули жестокой радостью, — с двумя армиями по тридцать тысяч солдат в каждой… И мы увидим, — клянусь Геркулесом-победителем! — мы увидим, сумеет ли этот варвар, грабитель скота оказать сопротивление четырем консульским легионам, их вспомогательным частям и союзникам!

— Как будто легионы, разбитые им при Фунди, — иронически прошептал каппадокиец, — не были консульскими легионами.

— О! Между преторским войском и двумя консульскими имеется разница, которой ты, варвар, не можешь понять! Клянусь божественными мечами бога Марса, гладиаторы будут быстро разгромлены, и все те, кто попадут в наши тюрьмы, многими тысячами пойдут в цирк на избиение!

— Никакого сострадания к этим подлым разбойникам!

— Мы вознаградим себя за отсутствие гладиаторских боев, которое теперь терпим.

— Какой будет праздник! Какое ликование!

— Вот это будет потеха! Повеселимся вовсю!

— Это еще посмотрим, — проворчал сквозь зубы Арторикс, задрожав от гнева.

И пока эти озверевшие существа продолжали упиваться мечтами о будущих побоищах, скоморох, уплатив за вино, направился к Палатину. Двигаясь крайне медленно и усердно работая локтями, Арторикс с трудом добрался до дома Катилины.

Портик был заполнен огромным количеством клиентов, отпущенников и рабов Сергия, которые, усевшись как попало, предавались обжорству и пьянству. Дом свирепого сенатора ломился от гостей, о чем свидетельствовали доносившиеся оттуда песни и крики.

Появление скомороха было встречено бешеными рукоплесканиями, и он должен был немедленно повторить перед этой толпой пьяниц представление, которым три часа тому назад развлекал толпу на площади.

Пока один из гостей Катилины обходил присутствующих, собирая плату скомороху, Арторикс подошел к управителю дома и попросил доложить о нем господину.

Управитель смерил его пристальным взглядом с головы до ног, затем небрежно и почти презрительно ответил:

— Моего господина нет дома.

И повернулся к нему спиной, чтобы удалиться.

— А если я пришел с тускуланских холмов и имею для него поручение от Аврелии Орестиллы? — спросил вполголоса Арторикс у домоуправителя.

Тот остановился, повернулся к скомороху и тихо сказал:

— А!.. Ты пришел от нее? И с хитрой усмешкой добавил:

— Понимаю… Если хочешь повидать Катилину, спустись к Форуму, там ты его, наверно, найдешь.

И ушел.

Как только Арториксу удалось избавиться от излияний благодарности своих новых поклонников, он спустился с Палатина и пошел на Форум, где давка и шум, разумеется, были сильнее, чем в какой-либо другой части города.

Здесь медленно, в противоположных направлениях, двигалось свыше трехсот тысяч человек обоего пола, всех возрастов и состояний. Группы, направлявшиеся в храм Сатурна, чтобы поклониться чествуемому богу, встречались с выходившими оттуда. Впереди каждой группы шли мимы, трубачи, певцы и цитристы: все пели гимны в честь великого отца Сатурна, и все, как одержимые, выкрикивали его имя.

Этот неописуемый и оглушительный шум еще усиливался выкриками тысяч продавцов игрушек и кушаний, бесчисленных скоморохов и мелочных торговцев.

Арторикс, попав в этот людской поток, тотчас же был им увлечен и, правда, медленно, но безостановочно, волей-неволей двигался к храму чествуемого бога.

Молодой гладиатор все время оглядывался направо и налево, ища глазами Катилину.

В нескольких шагах впереди галла шли двое юношей и старик. По одежде старика, хотя она была роскошная и дорогая, Арторикс сразу узнал мима; он был среднего роста, на вид ему было больше пятидесяти лет; на лице его, безбородом, женственном и испещренном глубокими морщинами, плохо скрытыми под гримом и румянами, отражались все самые гнусные и низменные страсти.

Юноши, шедшие рядом с мимом, принадлежали к классу патрициев, как это было видно по их туникам, окаймленным пурпуром. Одному из них едва могло быть двадцать два или двадцать три года; он был выше среднего роста, строен, хорошо сложен, с выражением тихой меланхолии га бледном лице. Другой, лет семнадцати был худощав и скорее мал ростом, но черты его лица, резкие и правильные, обнаруживали глубокие чувства, твердую и решительную волю.

Старик был Метробий, юноши — Тит Лукреций Кар и Кай Лонгин Кассий.

— Клянусь славой моего бессмертного друга Луция Корнелия Суллы, — говорил комедиант своим двум спутникам, продолжая уже начатую беседу, — что я никогда не видел женщины, красивее этой Клоди!

— И если даже ты в своей развратной жизни, — сказал Лукреций, — и встречал такую красивую, как она, то уж, наверно, не знал другой такой распутной, старый плут?

— Поэт, поэт, не дразни меня, — возразил комедиант, польщенный словами Лукреция, — так как и о тебе мы знаем недурные вещи, клянусь Геркулесом Музагетом!

— Ах, клянусь Юной Монетой, я, кажется, совсем потеряю голову! — сказал Кассий, глядевший на портик храма Весты, рядом с которым оказалась в эту минуту толпа. Он устремил сверкающий взор на прекрасную Клодию, стоявшую в портике рядом с своим братом Клодием. — Как она хороша!.. Как она божественно хороша!..

— Победа над ней нетрудна, о Кассий, — сказал, улыбаясь, Лукреций, — раз уж ты решил завоевать ее поцелуи!

— О, ее не придется долго просить, уверяю тебя! — подтвердил Метробий.

В этот момент толпа остановилась, и Арторикс мог увидеть женщину, на которую Кассий бросал влюбленные взгляды.

Ей было около двадцати лет; она была высока и стройна; ее пышный стан был плотно обтянут короткой туникой из тончайшей белоснежной шерсти, которая нисколько не скрывала сладострастных изгибов ее изящного тела. Кожа ее была ослепительной белизны, но лицо казалось еще белее, лишь щеки были едва тронуты легким румянцем; если бы не этот румянец, можно было бы подумать, что лицо, шея, плечи и грудь Клодии принадлежат статуе из самого чистого и прозрачного паросского мрамора, высеченной бессмертным резцом Фидия. Густые, мягкие ярко-рыжие волосы оттеняли ее лицо, оживленное дерзкими и манящими взглядами ее голубых глаз.

Рядом с молодой красавицей, уже отвергнутой ее первым мужем, стоял едва достигший четырнадцатилетнего возраста Клодии, будущий мятежный народный трибун. По ясному детскому лицу его никто не мог бы угадать в нем свирепого человека, через несколько лет наполнившего Рим раздорами и убийствами.

— Венера или. Диана, как их представляет себе легковерный народ, не могли быть красивее ее! — воскликнул Кассий после минутного безмолвного восхищения.

— Венера, именно Венера, — сказал, улыбаясь, Тит Лукреций Кар. — Оставь Диану в покое, сравнение с ней слишком не подходит для этой квадрантарии!

— И кто это дал позорное прозвище Клодии? Кто осмеливается ее поносить? — спросил сердито Кассий.

— Зависть матрон, не менее развратных, но гораздо менее наглых и менее красивых, чем она; они завидуют ей и потому сделали ее мишенью своих острот и своей ненависти.

— Вот! — воскликнул Метробий. — Вот та, которая первая назвала Клодию квадрантарией!

И, говоря это, он указал на женщину в патрицианской одежде, красивую, но с лицом строгим и почти суровым.

— Кто?.. Теренция?.. Жена Цицерона?..

— Именно она… Видишь ее там с ее смиренным мужем!

— О, ей очень пристало бичевать пороки и разврат, — с иронической улыбкой сказал Лукреций, — ей, сестре весталки Фабии, кощунственная связь которой с Катилиной известна уже всем! Клянусь Геркулесом!..

— Эх!.. — скептически произнес Метробий, качая головой. — Мы теперь дошли до того, что если бы суровый и неподкупный Катон, самый строгий и непреклонный из всех римских цензоров, жил в наши дни, то и он, наверно, не знал бы, с чего начать, чтобы исправить распущенные нравы. Если бы он решил изгнать из Рима всех женщин, которые не вправе здесь находиться, то, клянусь Кастором и Поллуксом, Рим превратился бы в город, населенный только мужчинами. Для сохранения рода Квирина пришлось бы снова прибегнуть к похищению сабинянок. Кстати, стоят ли нынешние сабинянки того, чтобы их похитили?

— Вот это я понимаю, клянусь божественным Эпикуром! — воскликнул Лукреций. — Метробий, произносящий речь против распущенности нравов! При первых же выборах я подам за тебя голос и буду вести пропаганду за то, чтобы ты был избран цензором!

В эту минуту толпа двинулась дальше, и Кассий со своими друзьями, очутившись возле ступенек портика храма Весты, недалеко от Клодии, приветствовал ее. Поднеся правую руку к губам, он воскликнул:

— Привет тебе, Клодия, прекраснейшая из всех красавиц Рима! Молодая женщина ответила на приветствие легким наклонением головы и очень милой улыбкой, окинув Кассия долгим, пламенным взглядом.

— Вот взгляд, обещающий многое! — сказал, улыбаясь, Лукреций Кассию.

— Твой пыл вполне законен, славный Кассий, — сказал Метробий, — так как я никогда не видел женщины более красивой, чем она, за исключением гречанки-куртизанки Эвтибиды!..

— Эвтибиды! — воскликнул, вздрогнув при этом имени, Лукреций. И после короткого молчания прибавил с легком вздохом:

— Красивая девушка Эвтибида!.. Где она теперь?..

— Ты не поверишь, а между тем это совершенная правда. Она — в лагере гладиаторов!

— Наоборот, я нахожу это вполне естественным, — возразил Лукреций. — Ей там самое подходящее место.

— Но знай, что если Эвтибида находится в лагере этих разбойников, то это только для того, чтобы добиться любви одного из них; она безумно влюблена в Спартака…

Все трое замолчали на мгновение.

— Но знаешь ли ты, — продолжал Метробий, обращаясь к Лукрецию, — что красавица Эвтибида неоднократно предлагала мне отправиться в лагерь гладиаторов?..

— А зачем? — спросил Лукреций в изумлении.

— Чтобы там пьянствовать? — заметил Кассий. — Но, кажется, ты это так хорошо делаешь в Риме, что…

— Вы вот оба смеетесь… Но я бы отправился туда.

— Куда?

— В лагерь Спартака. Переменив имя и одежду, я бы приобрел его расположение, разведал бы его планы, намерения, приготовления и тайком сообщил бы обо всем консулам.

Оба патриция разразились звонким смехом.

Метробий обиделся.

— Вы опять смеетесь? Однако разве не я предупредил консула Луция Лициния Лукулла два года тому назад о близком восстании гладиаторов? Разве не я открыл заговор в роще богини Фуррины?

«Хорошо, будем знать!» — подумал Арторикс, бросив искоса зловещий взгляд на Метробия.

В этот момент толпа достигла храма Сатурна, величественного здания, в котором за жертвенником бога хранились законы и государственная казна; здесь толкотня и давка были еще больше, толпа двигалась еще медленнее.

Только через четверть часа измученные толкотней Метробий, Лукреций и Кассий, а за ними и Арторикс смогли наконец проникнуть в храм. Они увидели бронзовую статую бога Сатурна, изображенного с садовым ножом в руке, окруженного земледельческими орудиями, аллегорически изображавшими пастушеские и полевые работы. Статуя была полая и наполнена оливковым маслом в знак изобилия.

— Посмотри, посмотри, — воскликнул Метробий, — на божественного Цезаря, великого жреца, который только что совершил жертвоприношение в честь бога и теперь, сняв жреческое одеяние, выходит из храма.

— Как он смотрит на Семпронию! На красавицу и умницу Семпронию!

— Можно было бы еще добавить — на необузданную Семпронию!

— Посмотри, какие искры сверкают в ее черных, страстных глазах!.. Как сладко она улыбается красавцу Юлию!..

— А как другие матроны и девушки преследуют Цезаря нежными взглядами!

— Посмотри на рыжую Фаусту…

— Дочь бессмертного моего друга Луция Корнелия Суллы Счастливого.

— Что ты был другом и притом бесстыдным другом этого чудовища, мы знаем, но мы не нуждаемся, чтобы ты повторял это по всякому поводу.

— Что за новый переполох?

И все повернулись к входу в храм, откуда неслись еще более громкие и оживленные возгласы в честь Сатурна.

Толпа мрачных исхудалых людей несла на руках городского претора.

— А!.. А!., я понял… Это преступники, сидевшие в Мамертинской тюрьме в ожидании приговора. Согласно обычаю, они теперь помилованы, — сказал Лукреций.

— И, как установлено обычаем, они пришли сюда повесить цепи, которыми были скованы их руки, на алтарь божественного Сатурна, — добавил Метробий.

— Посмотри, посмотри, как страшен Катилина! — сказал Кассий, показывая в сторону жертвенника, где, устремив взор на одну из молодых весталок, стоял свирепый патриций. — Этот человек жесток даже в любви. Посмотрите, какими зверскими жадными глазами он ласкает сестру Теренции.

Арторикс увидел патриция, и луч радости сверкнул в его глазах. Он стал изо всех сил пробиваться сквозь толпу, чтобы подойти к Катилине.

Но одно было хотеть, а другое — сделать: только через полчаса молодой галл получил возможность стать рядом с Луцием Сергием. Он прошептал ему на ухо:

— Свет и свобода.

Катилина вздрогнул, стремительно повернулся и, нахмурив лоб и брови, спросил грозно скомороха:

— Что это значит?

— От Спартака, — сказал тихим голосом Арторикс. — Я пришел из Апулии, к тебе, Катилина, чтобы переговорить об очень серьезных делах.

Патриций быстро взглянул на молодого галла и сказал:

— Я тебя выслушаю.., выйдем из храма.., потом следуй за мной.., пока не доберемся до удобного, укромного места.

И с присущим ему презрением к людям, беспечно и грубо прокладывая дорогу своими мощными локтями, Катилина вышел из храма, неотлучно сопровождаемый Арториксом.

Пройдя мимо храма Геркулеса к небольшому храму, посвященному богине целомудрия, Катилина остановился.

Арторикс изложил поручение, возложенное на него Спартаком; с жаром описал он мощь гладиаторских легионеров, сумел искусно польстить гордости Катилины, доказал, насколько храбрость этих шестидесяти тысяч рабов, уже испытанных в стольких сражениях, возросла бы, если бы их вождем стал Луций Сергий Катилина, как в короткое время удвоилось бы их число, и как, переходя от победы к победе, он мог бы в течение одного года оказаться с непобедимыми силами у ворот Рима.

Кровавым огнем зажглись глаза Катилины при этих словах; страшно сокращались мускулы его свирепого, выразительного лица; по временам он грозно сжимал могучие кулаки и испускал вздохи, очень похожие на рычание дикого зверя.

Когда Арторикс закончил свою речь, Катилина отрывисто ответил: оун акув — Очень соблазнительно твое предложение.., юноша.., но я от тебя не скрою, что мне, римлянину и патрицию.., внушает непобедимое отвращение мысль стать во главе войска рабов.., пусть мужественных.., но все же рабов и бунтовщиков. Во всяком случае.., мысль иметь в своем распоряжении такую могучую армию.., мне, рожденному для великих дел и не имевшему ни разу возможности получить управление провинцией, эта мысль…

— Не воспламенит твоего мозга, не помрачит твоего разума до того чтобы забыть, что ты — римлянин, что ты родился патрицием и что если требуется свергнуть олигархию, властвующую над нами, то следует раздавить ее руками свободных и римским оружием, а не с преступной помощью врагов-рабов.

Так сказал патриций лет за тридцать, благородной осанки, с надменным лицом, который вышел в этот момент из-за угла храма.

— Лентул Сура! — воскликнул пораженный Катилина. — Ты здесь?

— Да. Я пошел за тобой, потому, что этот человек вызвал мое подозрение. Я предсказывал тебе не раз, что судьба предначертала трем Корнелиям властвовать в Риме. Корнелий Цинна и Корнелий Сулла уже правили, ты третий, кого судьба избрала для господства над Римом, и я хочу помешать тебе сегодня сделать ложный шаг, который вместо того, чтобы приблизить тебя к цели, отдалит тебя от нее.

— Значит, ты. Лентул, думаешь, что когда-нибудь мне представится другой и столь же благоприятный случай? Значит, ты думаешь, что нам удастся собрать для осуществления наших планов войско, подобное войску гладиаторов?

— Я думаю, что, прибегнув к помощи гладиаторов, мы навлечем на себя ненависть нашего народа и отвращение всей Италии. Ведь мы сражались бы не за благо римского плебса, не в интересах лишенных наследства, лишенных прав и должников, но исключительно на пользу варваров, врагов римского имени… Когда, благодаря вниманию и поддержке наших друзей, эти варвары станут хозяевами Рима, думаешь ли ты, что они будут связаны какими-либо законами, какой-либо уздой?.. Думаешь ли ты, что они оставят нам власть? Всякий гражданин в их глазах будет врагом, и они вовлекут нас в резню и убийства.

По мере того как Лентул говорил, каждое движение Катилины ясно показывало, что угасает пыл, которым он был охвачен раньше. Когда Сура кончил свою речь, убийца Гратидиана уныло опустил голову на грудь, прошептав с глубоким вздохом:

— Твоя логика режет начисто, как хорошо отточенный испанский клинок.

Арторикс намеревался сказать что-то Лентулу, но последний, сделав повелительный жест, сказал ему:

— А ты вернись к Спартаку и скажи ему, что мы восхищаемся вашим мужеством, но что мы — римляне прежде всего. Все распри утихают на Тибре, когда родине угрожает серьезная опасность. Скажи ему, чтобы он воспользовался благоприятно сложившимися обстоятельствами и повел вас за Альпы, каждого в свою сторону: дальнейшей война в Италии будет для вас роковой. Иди, и да сопутствуют тебе боги.

И с этими словами Лентул Сура, взяв под руку погруженного в глубокие думы Катилину, повел его с собой по направлению к центру города.

Арторикс долго стоял в раздумьи, следя глазами за удалявшимися патрициями. Из этого раздумья его вывел Эндимион, который стал прыгать и лизать ему руки. Мнимый скоморох медленно двинулся по направлению к курии Гермаленской.

Арторикс был погружен в печальные мысли, вызванные в нем словами Суры и не заметил, что за ним уже довольно долго следит Метробий. Последний то шел позади, то забегал вперед и внимательно разглядывал его. Только выйдя на широкую площадь курии Гермаленской, Арторикс заметил мима, которого сразу узнал. Он сильно встревожился, опасаясь, что и Метробий узнал в нем гладиатора Суллы. Поэтому, пораздумав немного, он решил ускорить шаги, надеясь, быстро пробираясь среди толпы, ускользнуть из глаз Метробия.

Судьба, казалось, благоприятствовала Арториксу, так как по соседству, у входной двери одного патрицианского дома толпилась многочисленная группа клиентов со свечами в руках. Это были клиенты сенатора. Они, согласно обычаю, принесли свечи в подарок своему патрону по случаю празднества сатурналий.

Смешавшись с толпой клиентов, Арторикс вошел в дом патриция. Привратнику, который спросил его о цели прихода, он ответил, что явился к хозяину дома с предложением дать представление клиентам, в благодарность за принесенные ими дары.

Привратник пропустил его, вместе с клиентами, из передней в атриум. Арторикс, хорошо знавший, что дома богатых римлян все построены на один образец, немедленно посмотрел, имеет ли этот дом по ту сторону садика другой выход. Убедившись, что выход есть, он, среди суматохи, поднятой приходом клиентов, прошел через атриум, крытую галерею и коридор в садик и, добравшись до выхода, сказал другому привратнику, что дал здесь представление в присутствии его господина; что его ожидают в другом месте, и он просит выпустить его через эту дверь, так как главный вход весь набит людьми. Привратник поверил. Открыв дверь и попрощавшись с самой любезной улыбкой, он выпустил его в переулок.

Начинало темнеть, и Арторикс понял, что ему необходимо поскорее выйти из города через ближайшие ворота. По большой улице, тянувшейся вдоль левого берега Тибра, он направился к Тройным воротам.

Удаленная от центра города эта улица была почти безлюдна. Тишина, царившая на ней, нарушалась только журчанием воды в реке, мутной и полноводной от недавних дождей.

Арторикс прошел уже около трехсот шагов, как вдруг ему показалось, что он слышит позади себя быстрые шаги. Он остановился на мгновение и прислушался. Так как шум шагов все приближался, то он, засунув правую руку под куртку, вытащил кинжал и снова скорым шагом пустился в путь.

Воспользовавшись поворотом, который делала улица, Арторикс спрятался за ствол одного из дубов, обрамлявших набережную. Он хотел узнать, Метробий ли это или какой-либо гражданин, спешивший по своим делам. Вскоре он услышал тяжелое дыхание приближавшегося человека и увидел его лицо… Это был Метробий.

Не видя больше перед собой Арторикса, Метробий остановился и, оглянувшись быстро по сторонам, спросил сам себя вслух:

— Куда это он пропал?

— Я здесь, милейший Метробий, — сказал, выходя из своей засады, Арторикс.

Метробий отступил на несколько шагов в сторону, где низкая стена высотою в половину человеческого роста отделяла улицу от реки, и сказал вкрадчивым голосом:

— А! Так это действительно ты, мой милый гладиатор… Я тебя узнал… Поэтому я последовал за тобой… Мы познакомились с тобой на куманской вилле Суллы… Я хочу, чтобы ты пошел со мной пообедать… Выпьем хорошего фалернского вина.

— На обед в Мамертинскую тюрьму хотел бы ты повести меня, старый предатель, — сказал тихим и грозным голосом Арторикс, приближаясь к комедианту, — чтобы мое тело, распятое на кресте, послужило обедом для воронов Эсквилинского холма…

— Ничуть не бывало! Что ты выдумал? — ответил дрожащим голосом Метробий, постепенно отступая в ту сторону, откуда только что пришел. — Пусть Юпитер поразит меня своей молнией, если я не желал угостить тебя превосходным фалернским…

— Нет, мутной воды желтого Тибра ты нальешься, подлый пьяница, сегодня вечером! — прошептал гладиатор, бросившись на старого комедианта.

— Караул!.. На помощь!.. — Друзья! Он меня убивает!.. — кричал комедиант, убегая по направлению к Новой улице. Но не успел он окончить призыв о помощи, как Аргорикс, держа кинжал в зубах, догнал его и схватил своими сильными руками за горло.

— A, ты пригласил еще друзей, трус.., к обеду, который ты мне предлагал!. В самом деле.., вот они.., идут…

Аргорикс увидел освещенную факелами толпу рабов и клиентов из дома того патриция, где он только что укрывался Толпа бежала, привлеченная пронзительными криками комедианта.

Тогда Арторикс нанес кинжалом несколько ударов в грудь Метробию и сказал глухим яростным голосом — Им не удастся спасти, тебя и схватить меня, подлый негодяй! — Он поднял обеими руками полумергвого Метробия, у которого широкой струей лилась кровь из груди, и швырнул его в реку, воскликнув:

— Это будет первая и последняя вода, которую ты выпьешь, старый пьяница!..

Вслед за этими словами послышался всплеск и отчаянный крик Метробия, который исчез в грязных волнах реки.

— Вот мы, Метробий!.. Не бойся!..

— Мы пошлем на распятие подлого гладиатора!

— Он от нас не убежит! — кричали бежавшие рабы и граждане, теперь находившиеся от Арторикса на расстоянии не более пятидесяти или шестидесяти шагов.

Гладиатор скинул с плеч плащ и бросил в реку Эндимиона. Затем, вскочив на стену, сам спрыгнул в воду.

Крик:

— На помощь!!. Умираю… На по… — еще раз раздался Метробия.

Бежавшие на помощь добрались до места, где произошла кровавая драма. Все стали метаться вдоль стены, крича о помощи комедианту; но никто из них ничего не делал, чтобы спасти его.

Что касается Арторикса, то он плыл наперерез течению, направляясь к другому берегу.

Пока собравшиеся посылали ему проклятия и оплакивали судьбу Метробия, гладиатор благополучно достиг другого берега, быстрым шагом направился к Яникульскому холму и скоро скрылся во мраке, все более сгущавшемся над Вечным городом.

Глава 18

Консулы на войне. Камеринское сражение. Смерть Эномая

После того, как всякая надежда иметь своим вождем Луция Сергия Катилину исчезла, гладиаторы приняли предложение Спартака: ближайшей весной двинуться к Альпам, после перехода через Альпы войско восставших распустить, каждому вернуться в свою страну и стараться там поднять население против римлян. Спартак, обладавший здравым умом и прозорливостью, делавшей его одним из величайших полководцев своего времени, был уверен, что более продолжительная война с Римом в Италии не может окончиться иначе, как победой квиритов Поэтому в конце февраля 682 года он двинулся из Апулии с двенадцатью легионами по пяти тысяч человек в каждом, с пятью тысячами с лишним велитов и восемью тысячами кавалеристов, — в общем, свыше чем с семьюдесятью тысячами солдат, великолепно обученных и прекрасно вооруженных, по направлению к Самниуму, держась ближе к морю.

После десятидневного похода, дойдя до области пелигнов, фракиец узнал, что консул Лентул Клодиан собирает в Умбрии армию, приблизительно в тридцать тысяч человек, чтобы загородить ему дорогу к Падусу, в то время, как с тыла готов двинуться из Лациума другой консул — Геллий Публикола, чтобы отрезать ему путь к спасению и возвращению в Апулию. Встревоженный Сенат, понимая уже всю опасность войны с гладиаторами, послал против Спартака, как в труднейший поход, обоих консулов и предоставил в их распоряжение две огромные армии, дав им поручение раз навсегда покончить с гладиатором.

Оба консула собрали свои войска через несколько дней после вступления в свои обязанности: один построил свою армию в Лациуме, другой — в Умбрии. Очевидно, опыт этой войны — поражения, понесенные претором Варинием, квестором Коссинием и самим Орестом, ничему не научили ни Лентула, ни Геллия; консулы не подумали о совместном выступлении против Спартака, — то ли из взаимного соперничества, то ли из не правильных тактических соображений.

Спартак, узнав, каковы были намерения его противников, ускорил свое передвижение через Самниум, решив сперва атаковать Геллия, которого он надеялся встретить на дороге между Корфиниумом и Амитернумом.

Придя сюда, он через рабов окрестных городов, не решавшихся убежать в лагерь гладиаторов, но оказывавших фракийцу огромное содействие шпионажем, узнал, что Геллий все еще находится в Анагнии в ожидании своей кавалерии и что он не двинется оттуда ранее чем через пятнадцать дней.

Тогда вождь гладиаторов решил идти вперед, надеясь встретить Лентула, двигавшегося из Умбрии, вступить с ним в бой и разбить его, потом он мог бы вернуться немного назад, разгромить Геллия и двинуться к Падусу или же направиться прямо к Альпам, не обращая внимания на Геллия.

Дойдя до Аскудума, он получил известие от своих многочисленных разведчиков, что Лентул выступил из Перузии, направляясь к Камеринуму, чтобы напасть на него. Тогда Спартак решил здесь остановиться и подождать консула, который должен был подойти через четыре-пять дней. Он приказал расположиться лагерем на сильной позиции и значительно укрепить ее. Когда лагерь был раскинут, Спартак выехал во главе тысячи всадников для обследования окрестностей. Он ехал один впереди своего отряда, весь погруженный в глубокие размышления, делавшие его лицо угрюмым и суровым.

О чем он думал?

С некоторых пор Эномай сильно переменился и несколько раз показал, что не питает уже прежнего уважения и любви к Спартаку. На военном совете начальников в лагере под Гнатией, после отказа Катилины стать во главе гладиаторов, один только Эномай был против решения уйти за Альпы и каждому вернуться в свою страну. Высказывая свое несогласие с предложением Спартака, он употребил резкие и грубые слова по адресу последнего и произнес какие-то загадочные фразы о необъяснимой тирании, о заносчивом злоупотреблении властью, которое дольше невозможно терпеть, о равноправии, ради которого гладиаторы взялись за оружие и которое теряло смысл при диктатуре некоего лица; пришло-де время перестать подчиняться ему, как мальчики подчиняются учителю.

Сперва Спартак вскочил в страшном гневе при этой дикой вспышке германца, но потом сдержался и ответил ласковыми, дружескими словами, чтобы успокоить этого столь дорогого ему человека. Но Эномай, увидев, что Крикс, Граник и остальные начальники — все присоединяются к предложению Спартака, в бешенстве вышел из палатки, не желая больше присутствовать на совещании своих братьев по оружию.

Поэтому фракийца уже много дней сильно заботило поведение Эномая. Когда они случайно сталкивались, Эномай смущался, отмалчивался и уклонялся от объяснений Эномай, ставший дерзким и злым под внушением Эвтибиды, чувствовал, что гнев его угасает, когда он встречался лицом к лицу с Спартаком, таким добрым, сердечным и бесконечно простым в своем величии; честная душа германца восставала против наущений гречанки, когда он находился в присутствии великого вождя.

Сколько Спартак ни пытался, ему не удалось открыть причину, — вызвавшую такую внезапную перемену в Эномае. И так как Эвтибида держала в самой глубокой тайне свою преступную связь с начальником германцев, то Спартак, по своей честности и благородству, даже не мог и подумать об интригах, в которые куртизанка искусно запутала Эномая. Он и не подозревал, что в странном, непонятном поведении его друга могла играть какую-нибудь роль Эвтибида; о ней он почти забыл, потому что она избегала встреч с ним.

Вернувшись из поездки по окрестностям Аскулума, Спартак в мрачном раздумьи удалился в свою палатку и приказал одному из контуберналиев попросить Эномая зайти к нему.

Конгуберналий вышел из претория для исполнения полученного приказания; но едва Спартак, в ожидании возвращения своего посланца, сел на скамейку, как гот уже вернулся — Я шел за Эномаем, — сказал он, — и как раз встретил его на пути к тебе… Вот он идет.

С этими словами контуберналий, отступив в сторону, дал дорогу Эномаю, который, насупившись, остановился перед Спартаком и сказал:

— Привет, верховный вождь гладиаторов! Мне нужно с тобой поговорить и…

— И мне с тобой, — прервал его Спартак, встав с места и сделав знак контуберналию выйти.

Когда тот вышел, он ласково обратился к Эномаю:

— Добро пожаловать, брат мой Эномай, говори, что ты хотел мне сказать?

— Я хотел… — начал угрожающим тоном, но тем не менее опуская глаза, германец, — мне.., надоело, и я устал.., служить забавой.., для твоих капризов… Рабство, так рабство! Я предпочитаю рабство у римлян… Я хочу сражаться и не хочу служить никому.

— Клянусь молниями Юпитера! — воскликнул Спартак, сложив руки с видом глубокой горечи и подняв глаза к небу. — Да ты совсем с ума сошел, Эномай, и…

— Клянусь шелковыми косами Фреи! — перебил германец, подняв голову и устремив на лицо Спартака горящий взгляд своих маленьких глаз. — Я в полном рассудке.

— Да помогут тебе боги! Про какие мои капризы ты говоришь, и когда я пытался сделать своей игрушкой тебя или кого другого из наших товарищей по несчастью и по оружию?

— Я не говорю этого.., и я не знаю, ты ли… — ответил Эномай, снова опустив глаза с явным смущением:

— Да, не знаю, ты ли.., но я знаю, что в конце концов и я человек…

— Честный и мужественный, каким ты был в прошлом и каким можешь быть в будущем! — сказал Спартак, впиваясь сверкающим, испытующим взором в глаза Эномая. — Но какая тут связь с тем, что ты мне сказал? Когда это я пробовал поставить под сомнение твой авторитет в нашем лагере?.. Что заставило тебя заподозрить это? Откуда исходит это необъяснимое, непонятное отношение ко мне?.. Чем я тебя оскорбил?.. В чем я провинился — перед тобой ли лично или перед нашим общим делом, которое я взялся осуществить и которому целиком отдал свою жизнь?

— Оскорблен.., обижен.., чтобы сказать точно.., поистине, нет.., ты меня не оскорбил… Ты ни в чем не виноват перед нашим делом… Напротив, способный вождь.., ты это доказал… Ты превратил толпы сбежавшихся к тебе гладиаторов в дисциплинированное и грозное войско.., и.., и.., в конце концов.., мне не в чем обвинять тебя…

Так ответил Эномай, речь которого, сперва угрюмая и дерзкая, стала постепенно тихой и покорной и закончилась в дружелюбном тоне.

— Но почему же ты так переменился? Почему ты сердишься на меня? Разве я, будучи избран против своего желания верховным вождем, не держался всегда со всеми моими товарищами и в особенности с тобой как брат, как искренний друг и как соратник?

— Нет, Спартак.., не говори мне так.., не смотри так на меня, — ответил ворчливым, но растроганным голосом Эномай. — Я не говорил… Я не хотел тебе этого сказать…

— Если я отстаивал план возвращения в наши страны, то только потому, что после долгого и зрелого размышления я убедился, что сражаясь на итальянской почве, мы никогда не сможем окончательно победить Рим. Рим!.. Завоевать Рим!.. Уничтожить его могущество, разгромить власть тиранов!.. Разве ты не понимаешь, что эта мысль мучит меня в сновидениях и нарушает покой моих ночей?.. Быть более великим, чем Бренн, Пирр и Ганнибал! Добиться того, чего не удалось совершить этим славным полководцам! Разве это не было бы великой славой?.. Но Рим, на который нападают в Италии, — это Антей: побежденный и поверженный наземь Геркулесом, он подымается вновь, еще более сильным, чем раньше. После разгрома — тяжелого и кровопролитного — одной его армии Рим в несколько дней выстави! тебе другую, потом третью и в конце концов пошлет войско в шестьдесят-семьдесят легионов, которое нас раздавит. Чтобы победить Антея, божественный Геркулес уже не бросал его на землю, но задушил его в своих могучих руках; чтобы победить Рим, мы должны поднять против него все угнетенные им народы двинуться со всех сторон против Италии, все более стягивать наше кольцо вокруг стен Сервия Туллия и, вторгнувшись полчищами в шестьсот-семьсот тысяч, задушить навсегда этот роковой народ и этот роковой город. Вот единственный способ победить Рим, вот единственный путь к уничтожению его власти. Если это не удастся нам, то удастся нашим внукам, правнукам, но именно так это совершится: всякая другая война, всякая другая борьба против римского могущества невозможны; Митридат будет разбит, как был разбит Ганнибал; народы Рейна и парфяне — как были разгромлены карфагеняне, греки и иберийцы; ничто, кроме одновременного союза всех угнетенных не сможет дать победу над этим гигантским спрутом, который протягивает медленно, постепенно, но непреодолимо свои чудовищные щупальцы по всей земле.

Спартак говорил вдохновенно и страстно. Глаза его сверкали. Эномай, который был, в сущности, человеком честным, искренним и преданным Спартаку, чувствовал, как под влиянием этой речи угасает в его сердце гнев, зажженный бесчестными ухищрениями Эвтибиды. Когда вождь гладиаторов закончил свою речь, германец умоляюще протянул руки к его прекрасному лицу, которое казалось в эту минуту окруженным сверхъестественным сиянием. Дрожащим от волнения голосом он прошептал:

— О, прости… Спартак, прости!.. Ты не человек, а бог!..

— Нет… Я самый счастливый из людей, так как в тебе я нахожу снова брата! — воскликнул растроганный фракиец, открыв объятия. Эномай порывисто кинулся к нему, прошептав:

— О, Спартак, Спартак.., я тебя почитаю и люблю еще больше, чем прежде!

Оба молча стояли некоторое время, сжимая друг друга в этом братском объятии. Первым оторвался Спартак, спросив друга еще взволнованным голосом:

— Теперь скажи мне, Эномай, зачем ты шел сюда?

— Я?.. Но.., я уже не знаю, — ответил тот очень смущенно, — зачем мне вспоминать об этом.

Он на мгновение умолк, а затем с оживлением прибавил:

— Так как ты находишь, что я пришел к тебе с какой-нибудь просьбой, то прошу у тебя для себя и для моих германцев самого опасного пункта в ближайшем сражении с консулом Лентулом.

Спартак взглянул на него ласковыми, любящими глазами и воскликнул:

— Всегда тот же! Так же храбр, как честен!.. Будет тебе самый опасный пункт.

— Ты мне обещаешь это?

— Да, — ответил Спартак, протягивая правую руку Эномаю, — в моей душе ты знаешь, нет места ни для лжи, ни для страха.

Побеседовав еще немного, Эномай и Спартак ушли с претория. Едва они успели сделать несколько шагов, как их догнал Арторикс. За три дня до этого вождь гладиаторов послал молодого галла во главе тысячи всадников на разведку к Реате, чтобы добыть сведения о войске Геллия. Он только что вернулся и, узнав, что Спартак ушел с Эномаем, пустился за ним следом.

— Привет тебе, Спартак! — сказал он. — К Геллию пришла часть его конницы, и он двинулся уже из Анагнии. Нужно ждать его самое позднее через пять дней.

При этом известии Спартак задумался. Немного спустя он сказал:

— Отлично! Завтра вечером мы снимемся с лагеря и пойдем к Камеринуму, куда придем послезавтра до полудня. Лентул, вероятно, подойдет туда послезавтра вечером или еще позже — утром на четвертый день. Его войска будут утомлены переходом, и мы, успев отдохнуть, смело нападем на него и разобьем. Потом сейчас же повернем против Геллия и разгромим его армию. После этого беспрепятственно продолжим наш путь к Альпам. Как ты находишь это, Эномай?

— Превосходная мысль, достойная великого полководца! — ответил Эномай. И когда Спартак отпустил Арторикса, он увлек фракийца в свою палатку, где усадил его за стол вместе с своими контуберналиями. Не было только Эвтибиды: у нее было слишком много причин уклоняться от встречи со Спартаком и не показываться ему на глаза.

В дружеской беседе за чашей терпкого, но благородного тронгского вина быстро пробежали несколько часов, и уже далеко перевалило за час первого факела, когда Спартак вышел из палатки германца.

Едва Эномай остался один, как Эвтибида, бледная, с распущенными по плечам рыжими волосами, появилась из особой комнатки, устроенной для нее в палатке начальника германцев. Скрестив руки на груди, она остановилась против Эномая.

— Значит? — спросила Эвтибида. — Значит Спартак снова поведет тебя куда ему вздумается, как он ведет свою лошадь, и будет впредь пользоваться твоей силой и храбростью, чтобы возвышаться самому?

— О! Опять?.. — сказал глухим и грозным голосом германец, свирепо взглянув на девушку. — Когда же ты прекратишь свои подлые клеветы? Когда ты перестанешь вливать в мою кровь яд твоих внушений? — Ты злее, чем волк Фенрис, трижды проклятая женщина!

— Хорошо! Клянусь всеми богами Олимпа… Ты злишься на меня потому, что ты грубый дикарь и глупое животное. И поделом мне, дуре и негоднице, которая любит тебя, хотя должна была бы презирать. Поделом! Очень хорошо!

— Неужели для того, чтобы любить меня, тебе нужно, чтобы я ненавидел Спартака, такого благородного, честного, умного?

— И я, несчастная дурочка, была введена в заблуждение его мнимыми добродетелями и верила, что он не человек, а полубог. Но я должна была, против воли, убедиться, что Спартак — лгун, что он — подлый притворщик в каждом своем поступке, в каждом слове и что один только огонь воспламеняет его грудь — огонь честолюбия. Вот тогда-то я убедилась в том, что ты глупее барана…

— Эвтибида! — сказал, дрожа от ярости, голосом, похожим на рев полузадушенного льва, Эномай.

— Я не боюсь твоих угроз! — презрительно сказала гречанка. — Лучше бы я не поверила твоим словам любви — я могла бы тебя ненавидеть так же сильно, как теперь презираю.

— Эвтибида! — закричал глухим, могучим голосом, похожим на удар грома Эномай, в бешенстве поднимаясь с места с грозно поднятыми кулаками.

— Ну! Смелей! — сказала она надменным, вызывающим тоном, подступая к гладиатору. — Ну, вперед, храбрец, ударь, задуши своими чудовищными звериными лапами бедную девушку!… Это принесет тебе больше славы, чем убийство твоих соперников в цирке!.. Ну, смелей!..

При этих словах Эвтибиды Эномай бросился к ней в порыве ярости. Опомнившись, он поднял вверх руки, которыми готов был уже схватить девушку, и, задыхаясь от гнева, сказал:

— Уходи отсюда.., уходи, ради твоих богов.., пока я не потерял еще оставшуюся во мне каплю рассудка.

— И это все, что ты можешь сказать?… И это все, что ты можешь ответить женщине, которая любит тебя, единственному человеку на земле, кто тебя любит?.. Этим ты платишь за мою любовь к тебе? Это благодарность мне за ласку и заботы, какими я тебя окружаю? Это награда за то, что я думаю только о тебе, о твоей славе, о твоей репутации? Хорошо!… Пусть будет так… Я должна была ожидать этого… Делай после этого добро! Заботься о счастье другого! Дура я несчастная!.. Но должна была я думать о тебе?.. Должна была я навлечь на себя твой дикий гнев, чтобы спасти от гнусных интриг, которые замышляются против тебя?!

И после очень короткой паузы, она добавила голосом, который постепенно становился все более дрожащим:

— Я должна была позволить растоптать тебя.., дать тебе погибнуть… Ах, если бы я могла!.. По крайней мере мне не пришлось бы сегодня пережить это торг, гораздо более тяжелое, чем смерть…

Терпеть от тебя оскорбления и брань.., от человека, которого я так любила… Ах, это слишком!..

С этими словами она разразилась безутешными рыданиями. Этого было вполне достаточно, чтобы сбить с толку бедного Эномая, ярость которого мало-помалу уступала место сомнению и неуверенности, а потом жалости, нежности, любви. Когда Эвтибида, закрыв лицо руками, направилась к выходу, он, подбежав к дверям, сказал заискивающим голосом:

— Прости меня… Эвтибида… Я не знаю, что мне сказать.., что мне делать… Не покидай меня так, прошу тебя!

— Отойди, ради богов-покровителей Афин! — сказала куртизанка, гордо поднимая лицо и устремляя на Эномая глаза, полные негодования. — Отойди… Оставь меня в покое и дай мне в другом месте пережить мой позор, мое горе и нежные воспоминания о разбитой любви…

— О, никогда.., никогда!… Я не допущу, чтобы ты ушла… Я не позволю тебе так уйти… — сказал германец, схватив девушку за руку и с мягким насилием увлекая ее в глубь палатки. — Выслушай меня… Прости, Эвтибида! Выслушай меня, прошу тебя.

— Слушать еще ругань, еще оскорбления? Оставь меня, дай мне уйти, Эномай, чтобы я могла избежать самого тяжкого горя — увидеть, как ты снова бросишься на меня.

— Нет.., нет… Эвтибида.., не думай, что я на это способен. Не своди меня с ума! Выслушай меня, или я перережу себе глотку здесь, в твоем присутствии.

И с этими словами он вытащил кинжал, висевший у него на поясе.

— Ах, нет!… Нет!!. Клянусь молниями Юпитера! — воскликнула, притворившись испуганной, куртизанка, с мольбой протягивая свои маленькие ручки к гиганту.

И еще более слабым и печальным голосом добавила:

— Твоя жизнь мне слишком дорога.., слишком драгоценна… О, мой обожаемый Эномай.., о любовь моя!

— О, моя Эвтибида, — сказал нежным и полным любви голосом гладиатор, — прости мне мой глупый гнев.., прости.., прости…

— О, золотое сердце, о, благороднейшая душа, — произнесла растроганным голосом девушка; все лицо ее осветилось улыбкой, и она обвила руками шею гиганта, находившегося у ее ног. — Я тоже должна просить прощенья за гнев, с которым я накинулась на тебя и который довел тебя до бешенства.

Спустя мгновение, она прибавила томным голосом:

— Я слишком люблю тебя… Я бы не могла жить без тебя!.. Простим друг друга и забудем…

— О, добрая моя.., о, великодушная Эвтибида!..

Вдруг девушка выскользнула из рук Эномая и вкрадчиво спросила его:

— Веришь ли ты, что я тебя люблю?

— О, я верю этому, как верю во всемогущую силу Одина.

— В таком случае, клянусь золотыми стрелами Дианы, неужели ты Мог хоть один миг думать, что я не желаю тебе добра?

— Но я никогда в этом не сомневался!

— А если ты не сомневаешься, то почему ты отклоняешь мои советы, почему веришь вероломному другу, который тебе изменяет, а не женщине, которая любит тебя больше себя самой и желает видеть тебя великим и счастливым?

Эномай вздохнул, ничего не ответил, поднялся и начал ходить по палатке.

Так прошло минуты две, и ни он, ни она не произнесли ни слова. Наконец Эвтибида заговорила тихо, как бы обращаясь к себе самой:

— Может быть, я предупреждаю его из-за какой-либо личной выгоды? Предостерегая его против слепой доверчивости, свойственной его открытому характеру, показывая ему сети, в которые самое черное предательство намерено запутать его и несчастных гладиаторов, я руковожусь своей выгодой?

— Но кто тебе это хоть раз сказал, кто подумал об этом? — спросил Эномай, останавливаясь перед девушкой.

— Ты! — воскликнула строгим голосом куртизанка. — Ты!

— Я? — спросил изумленно Эномай.

— Да, ты! Ведь, в сущности, одно из двух — или ты веришь, что я тебя люблю и желаю добра, — в таком случае ты должен верить, что Спартак вас предает и изменяет вам. Если же ты веришь, что Спартак — честный и добродетельный человек, тогда ты должен думать, что я — притворщица и изменяю тебе.

— Да нет же, нет! — воскликнул почти плачущим голосом бедный германец, который не был силен в логике и никак не мог уйти от неумолимой убедительности этих доводов.

— Прости меня, Эвтибида, мое божество, я вовсе не думаю, чтобы ты могла или хотела предать меня. Ты давала мне столько доказательств твоей любви.., но.., извини меня, я не могу понять, зачем Спартак стал бы изменять.

— Зачем?.. Зачем?.. — оказала Эвтибида. — Скажи мне, легковерный человек, после сражения при Фунди, не сам ли Спартак сказал, что консул Варрон Лукулл явился к нему с предложением высоких постов в испанской армии или префектуры в Африке, если он согласится покинуть вас?

— Да, но ты ведь знаешь, как Спартак ответил консулу…

— А ты, несчастный глупец, знаешь, почему он так ответил? — Потому что сделанные ему предложения не соответствовали важности той услуги, которую от него требовали.

Эномай, поникнув головой, снова стал молча ходить по палатке.

— Теперь предложения были возобновлены, удвоены, утроены, и он вам об этом ничего не сказал.

— Откуда ты это знаешь? — спросил Эномай, останавливаясь перед Эвтибидой.

— Да ведь Рутилий, отправившийся в Рим предложить Катилине командование гладиаторским войском… Неужели ты веришь, что он поехал только для этого?

— Но если…

— Это вы можете верить хитрому и коварнейшему человеку… Но не я, которая отлично поняла, что посланец отправился в Рим, чтобы возобновить переговоры, начатые лично с самим консулом.

Эномай опять заходил по палатке.

— И если бы это было не так, то почему посылать Рутилия, именно Рутилия, латинянина и свободнорожденного? Эномай ничего не ответил.

— И почему после таинственной смерти Рутилия, не сказав ни слова вам, таким же вождям как он сам, Спартак послал своего верного Арторикса, переодетого скоморохом? Почему именно Арторикса, любовника своей сестры Мирцы? Почему не другого?.. И почему, когда Арторикс вернулся из Рима, он пожелал, чтобы вы решили во что бы то ни стало покинуть Италию.

Эномай остановился.

— Разве все это было естественно, логично, правильно и честно?.. — сказала после некоторой паузы Эвтибида. — Как?.. Рим, исчерпавший все силы, не может более найти легионов для того, чтобы сопротивляться Серторию в Испании, Митридату в Азии, а мы в этот страшный для Рима момент, имея семьдесят тысяч хорошо обученных, превосходно вооруженных воинов, вместо того, чтобы идти на неприятельский город, бежим от него?… Разве это логично?

Эномай стоял неподвижно и только время от времени медленно качал головой.

— Лентул, Геллий, две армии… Это выдуманные Спартаком басни для того, чтобы оправдать это позорное и непонятное бегство, чтобы скрыть от глаз обманутых людей страшное и слишком очевидное предательство… Геллий… Лентул.., и их армии! — продолжала как бы сама с собой рассуждать девушка. — Почему на разведку о движении предполагаемого войска Лентула он лично отправился с тысячей всадников и почему для наблюдения за воображаемым войском Геллия он послал опять Арторикса? Почему всегда этот его Арторикс?.. Почему он не послал кого-либо из вас?..

— Ты права.., к сожалению… ты права… — прошептал едва внятно Эномай.

— О, клянусь всеми богами небесных сфер! — вскричала с страшной энергией Эвтибида. — Проснись же, наконец, от рокового сна, в котором тебя убаюкивает предатель! И если ты желаешь еще других доказательств предательства, которые могли толкнуть на измену этого человека, вспомни, что он безумно любит римскую патрицианку, Валерию Мессалу, вдову Суллы. Ради нее, ради своей любви он предаст вас всех римскому Сенату, который в благодарность даст ему в жены любимую им женщину, а вместе с нею — виллы, богатство, почести и величие…

— Правда!.. Правда!.. — закричал Эномай, теперь окончательно убежденный этим роковым скоплением улик, явно доказывавших предательство фракийца. — Измена Спартака очевидна!..

Эвтибида, глаза которой засверкали жестокой радостью, подошла еще ближе к германцу и быстро, настойчиво, задыхающимся голосом воскликнула:

— Скорей же! Чего ты еще ждешь?… Разве ты хочешь, чтобы тебя с твоими верными германцами завлекли в какое-нибудь горное ущелье, где вы поневоле должны будете позорно сложить оружие, не имея возможности сражаться? Разве ты хочешь, чтобы вас распяли или отдали на съедение диким зверям на арене цирка?

— Нет!… Нет!… Клянусь всеми молниями Тора! — вскричал в ярости германец, схватив сложенные в одном углу палатки гигантские латы и надев их. Прилаживая шлем, пристегивая к поясу меч, он кричал:

— Нет! Я не позволю ему предать меня!… С моими легионами.., сейчас.., немедленно.., я ухожу из лагеря измены…

— И завтра все остальные последуют за тобой. С тобой пойдут таллы, иллирийцы и самниты, а с ним останутся только фракийцы и греки. Ты станешь верховным вождем, и ты, ты один покроешь себя славой за атаку и взятие Рима… Иди.., иди.., устрой, чтобы твои бесшумно поднялись.., мы отправимся сегодня же ночью.., слушайся советов той, которая тебя любит.., той, которая желала бы видеть тебя величайшим и знаменитейшим из всех людей!

Спустя несколько минут букцины германских легионов затрубили зорю, и меньше чем в час десять тысяч солдат Эномая собрали палатки и выстроились в боевой порядок для выступления из лагеря.

Часть лагеря, занятая этими легионами, была расположена около главных, правых ворот. Эномай сказал пароль декану, командовавшему охраной этих ворот, и без шума вывел свои легионы. Сигнал германцев разбудил и галлов, их соседей: некоторые из них думали, что все войско должно выступить, другие, что неприятель подошел к гладиаторскому лагерю. Все поспешно вскочили, вооружились, вышли из палаток и, не дожидаясь ничьего приказа, велели трубачам взять букцины и протрубить зорю. Вскоре весь лагерь гладиаторов был на ногах, и все легионы схватились за оружие. Началась суматоха, которая всегда возникает даже в самом дисциплинированном войске при неожиданном появлении неприятеля.

В числе первых вскочил с ложа Спартак и, бросившись к выходу палатки, спросил у солдат, несших охрану на претории, что случилось.

— По-видимому, подходит неприятель, — ответили ему.

— Но как?.. Откуда?.. Какой неприятель? — спрашивал он, еще более изумленный этим ответом.

Спешно вооружившись, Спартак вышел и направился к центру лагеря. Там он узнал, что Эномай со своими легионами уходит из лагеря через главные, правые ворога и что остальные легионы готовились идти вслед за Эномаем, думая, что приказ выступать исходил от Спартака.

— Ax!.. Что же это?.. Неужели он?.. — воскликнул фракиец, ударив себя по лбу рукой. — Но нет! Это невозможно! — И при свете пылавших там и сям факелов он направился быстрыми шагами к воротам.

Когда он подошел, уже второй германский легион выходил из лагеря Спартак, прокладывая дорогу локтями, успел перегнать последние ряды Выйдя за ворота и быстро пробежав пространство в четыреста-пятьсот шагов, он достиг того места, где Эномай верхом на лошади, окруженный своими контуберналиями, ожидал, пока прейдет его второй легион.

Какой-то человек, тоже в полном вооружении, обогнал Спартака. Этo был Крикс. Подбежав к Эномаю, он закричал задыхающимся от бега голосом:

— Эномай, что ты делаешь?.. Что случилось? Почему ты поднял весь лагерь на ноги?.. Куда ты направляешься?

— Подальше от лагеря изменника, — невозмутимо ответил германец громовым голосом. — И ты, если не хочешь быть жертвою обмана, если не хочешь вместе с твоими легионами быть подло преданным в руки врагов, иди тоже со мной. Мы вместе двинемся на Рим.

В этот момент, тяжело дыша, к ним подошел Спартак и спросил:

— О каком изменнике говоришь ты, Эномай? На кого ты намекаешь?

— О тебе я говорю и тебя имею в виду. Я воюю претив Рима и пойду на Рим, я не желаю идти к Альпам, чтобы попасться, — по несчастной случайности, конечно! — среди горных ущелий, в когти неприятелю!

— Клянусь всеблагим, всесильным Юпитером! — воскликнул вне себя от гнева Спартак. — Если ты шутишь, то я должен тебе сказать, что это самая скверная шутка, какую только можно себе представить…

— Я не шучу, клянусь Фреей.., я не шучу, я говорю как нельзя более серьезно и в полном рассудке!

— Ты считаешь меня изменником? — сказал Спартак, задыхаясь от негодования.

— Не только считаю, но и уверен в этом и объявляю это во всеуслышание.

— Ты лжешь, подлый пьяница! — закричал Спартак и, вынув из ножен меч, бросился на Эномая.

Тот, обнажив свой меч, погнал лошадь на Спартака.

Но Крикс схватил за узду его лошадь и осадил ее назад с криком:

— Эномай!.. Если ты не сошел с ума, как это доказывают твои поступки, то я утверждаю, что ты — предатель, подкупленный золотом и наущениями римлян, и…

— Что ты говоришь, Крикс? — сказал, дрожа от ярости, германец.

— Клянусь могуществом лучей Белена, — воскликнул галл в сильном раздражении, — только один из римских консулов, если бы он был на твоем месте, мог бы поступить как ты поступаешь!

Между тем Спартака окружили Арторикс, Борторикс, Фессалоний и другие двадцать высших начальников, но Спартак, преодолев свой порыв гнева и спокойно вложив меч в ножны сказал:

— Что твоими устами говорит одна из Эринний, я не сомневаюсь: ты, Эномай, мой товарищ в опасном переходе из Рима в Капую, во всех страшных тревогах и радостных событиях с самого начала нашего восстания, ты не мог бы говорить так, как говорил сейчас. Я не знаю.., не понимаю.., но, вероятно, ты и я являемся жертвами гнусной, ужасной интриги, идущей из Рима, проникшей непонятным для меня путем в наш лагерь. Но дело теперь не в этом: если бы кто-нибудь другой, а не ты, которого я всегда любил как брата, произнес слова, сказанные тобой только что, он был бы мертв теперь… Уходи… Бросай дело своих братьев и свои знамена… Я клянусь здесь перед твоими легионами и твоими братьями прахом моего отца, памятью моей матери, жизнью моей сестры, всеми богами неба и ада, что я не запятнал себя никакими подлостями, о которых ты говоришь. И если я хоть на одно мгновение нарушил клятвы, данные мной товарищам по несчастью, пусть меня поразит молнией и испепелит Юпитер и пусть мое имя перейдет к самым отдаленным потомкам с неизгладимым позорным клеймом предателя.

Эта клятва, произнесенная Спартаком твердым и торжественным голосом, произвела сильнейшее впечатление на слышавших ее. Повидимому, она поколебала даже дикое упрямство Эномая, но вдруг звук букцин третьего легиона (первого галльского) послышался вблизи главных, правых ворот и привлек внимание всех присутствующих.

— Клянусь богами ада! — воскликнул Спартак, бледное лицо которого стало мертвенным. — Значит уходят и галлы?

Все побежали к воротам вала.

Тогда Эвтибида, которая до сих пор находилась на своей маленькой изящной лошади рядом с Эномаем, схватила удила его лошади и потянула ее за собою на дорогу, по которой уже удалились оба германских легиона. За германцем и гречанкой последовали и остальные ординарцы Эномая.

В то время как Крикс и Спартак спешили обратно, к воротам лагеря, тридцать конных германских стрелков из лука, задержавшихся в лагере, выехали оттуда. Увидев Спартака и Крикса, идущих навстречу им, они разразились криками:

— Вот Спартак!

— Вот изменник!

— Смерть ему!

Схватив луки, они прицелились в обоих вождей, в то время, как их декан закричал:

— В тебя, Спартак, в тебя, Крикс, изменники!

И тридцать стрел со свистом вылетели из луков в Спартака и Крикса.

Оба едва успели прикрыть лица щитами, в которые впилось немало стрел. Крикс стал впереди Спартака, чтобы прикрыть его своим телом, и закричал ему:

— Ради любви к нашему делу, прыгай через ров!

Одним прыжком Спартак перескочил через тянувшийся вдоль дороги ров и очутился на прилегающем лугу, за ним последовал Крикс. Только таким образом они избежали нападения со стороны дезертиров, которые, не обращая больше внимания на Спартака и Крикса, продолжали путь к германским легионам:

— Проклятые дезертиры! — воскликнул Крикс.

— Пусть консул Геллий изрубит вас в куски! — прибавил Спартак в припадке гнева.

Добравшись до ворот лагеря, они увидели, что Аргорикс и Борторикс с огромным трудом, умоляя и ругаясь, удерживали солдат третьего легиона, желавших выйти из лагеря и последовать за германскими легионами.

Их удержал Крикс, который принялся громко осыпать их угрозами и бранью на родном языке, называя их подлым сбродом, сборищем разбойников и толпой предателей. Ему скоро удалось успокоить даже самых упрямых, а когда он закончил свою речь клятвой, что как только настанет день, он разыщет и велит предать распятию подкупленных подстрекателей этого позорного бунта, то галлы немедленно, тихо и послушно, как ягнята, вернулись в свой лагерь.

Кончая свою речь, Крикс внезапно побледнел, и голос его, сначала сильный и звучный, стал слабым и хриплым. Едва первые ряды взбунтовавшегося легиона сделали кругом марш, он зашатался и упал на руки стоявшего рядом Спартака.

— О, клянусь богами! — воскликнул горестно фракиец. — Наверно, тебя ранили, когда ты закрывал меня от стрел.

Действительно, одна стрела попала Криксу в ляжку, а другая, пробив кольца панциря, вонзилась между пятым и шестым ребром.

Его перенесли в палатку, заботливо перевязали раны. Всю ночь возле него бодрствовал Спартак, погруженный в скорбные мысли. Он негодовал, думая об Эномае и его необъяснимом дезертирстве и горевал об этих десяти тысячах германцев, ушедших навстречу огромным опасностям.

На рассвете следующего дня Спартак приказал своим легионам сняться с лагеря и направился к Камеринуму Туда он, как и предполагал, прибыл поздней ночью, а консул Лентул — на день позже его.

Консулу, который был не особенно опытен в военном деле, патрицию, насквозь пропитанному латинской надменностью, казалось невероятным, чтобы четыре римских легиона, насчитывающие двадцать четыре тысячи человек и подкрепленные двенадцатью тысячами вспомогательных воинов, не разбили бы сборище из семидесяти тысяч гладиаторов, плохо вооруженных, без чести, без веры, без дисциплины.

Поэтому, заняв выгодную позицию и произнеся перед войсками речь, начиненную гордыми и хвастливыми словами, способными воспламенить сердца легионеров, он на следующий день вступил в сражение с гладиаторами. Спартак с мудрой предусмотрительностью сумел извлечь выгоду из численного превосходства своего войска и меньше чем в три часа почти со всех сторон окружил консула. Римские легионы, несмотря на то, что сражались очень мужественно, были вынуждены отступить, чтобы не подвергнуться нападению с тыла.

Спартак искусно использовал это колебание неприятеля. Появляясь в разных местах сражения, он своей необыкновенной храбростью так поднял дух гладиаторов, что они стремительно бросились на римлян, прорвали их ряды и разгромили, захватив лагерь и обоз.

Радость по поводу этой новой, столь блестящей победы, тем более славной, что она была одержана над одним из консулов, была отравлена волновавшей Спартака мыслью о Геллии, втором консуле, который мог за это время напасть на Эномая и уничтожить его войско.

Поэтому на следующий день после битвы он велел собрать палатки и повернул обратно, выслав, как обычно, вперед многочисленную конницу для того, чтобы она доставляла ему все сведения с неприятеле.

На другой день вечером к Спартаку явился Мамилий, начальник всей кавалерии, с сообщением, что Эномай расположился лагерем возле Писцельской горы, а Геллий, узнав, что от войска гладиаторов отделился отряд в десять тысяч германцев, спешно выступил против него, чтобы его уничтожить.

Дав отдохнуть своим легионам только шесть часов, Спартак, через суровые скалы каменистых Апеннин, направился к Писцельской горе За это время консул Геллий Публикола с двадцатью восемью тысячами солдат пришел туда и стремительно атаковал Эномая, который необдуманно принял неравный бой.

Жестока и кровопролитна была схватка. В течение двух часов она оставалась безрезультатной, так как обе стороны сражались с равной яростью и с одинаковым мужеством. Но вскоре Геллий, растягивая фронт своего войска, обошел оба германских легиона.

Германцы оказались окончательно сжатыми в кольце смерти. Увидев бесполезность всякой попытки спастись, они решились погибнуть смертью храбрых и, яростно сражаясь еще свыше двух часов, все пали, причинив огромные потери римлянам.

Одним из последних пал Эномай. Он собственноручно убил одного военного трибуна, одного центуриона и очень много легионеров. Почти сплошь покрытый ранами и пораженный сразу несколькими мечами в спину, он упал, испустив дикий стон, рядом с Эвтибидой, упавшей раньше его.

Но едва прекратилась эта битва, как хриплый звук букцин, означавший сигнал к атаке, предупредил победителей о приближении нового неприятеля.

Это был Спартак, который только что прибыл к месту сражения. Несмотря на то, что его легионы были утомлены тяжелым походом, он расположил их в боевой порядок и, проходя по рядам, призвал отомстить за избиение угнетенных братьев.

Консул Геллий употребил все возможные усилия, чтобы перестроить свои легионы.

Началось сражение еще более яростное, чем первое.

Между тем умирающий Эномай тяжело стонал, произнося по временам имя Эвтибиды.

Так как новое сражение отвлекло римлян в другую сторону, то место побоища германцев осталось покинутым, и среди этого огромного поля трупов слышались только слабые стоны и болезненные вопли, испускаемые ранеными и умирающими.

Кровь потоками лилась из многочисленных ран, которыми было покрыто огромное тело Эномая, но сердце его еще не перестало биться. В то время, как он в своем предсмертном хрипении призывал имя любимой девушки, она поднялась с места, где упала. Оторвав от туники убитого возле нее контуберналия полосу, она перевязала свою левую руку, довольно сильно пораненную и окровавленную. Геллий напал неожиданно, Эвтибида не имела времени дезертировать к римлянам или удалиться с места сражения и была вынуждена принять участие в битве. При первой же ране она решила, что самым безопасным будет упасть между трупами и притвориться мертвой.

— О, Эвтибида… О моя обожаемая… — прошептал едва слышно германец, побледневшее лицо которого застилал покров смерти. — Ты жива?.. Жива?!! О, я умру теперь.., с радостью… Ах, Эвтибида!.. Я хочу пить… Дай мне глоток воды.., и последний твой поцелуй..

Эвтибида с бледным, обезображенным свирепой радостью лицом даже не оглянулась на умирающего. Только вдоволь налюбовавшись кровавым зрелищем побоища, она повернула голову в сторону, где лежал Эномай.

Сквозь застилавший его глаза туман Эномай увидел девушку, всю залитую кровью, и принял ее за умирающую, но злобный блеск ее глаз в то время, как она удалялась, топча и отталкивая ногами трупы, грудами лежавшие на земле, убедил его в том, что она была только ранена, и, вероятно, легко. Страшное подозрение пронзило его мозг. Однако он сейчас же отогнал от себя эту мрачную мысль и слабеющим голосом сказал:

— Ох, Эвтибида.., один поцелуй.., дай мне… Ох, Эвтибида…

— Я спешу! — ответила гречанка, проходя мимо умирающего и бросив на него равнодушный взгляд.

— А!.. Молния… Тора.., пусть испепелит тебя! — закричал, напрягая последние силы, Эномай. — Теперь.., я все понимаю.., подлая куртизанка!.. Спартак ни в чем не виновен… Ты — злое чудовище!.. Будь проклята!., прокля… — не договорив последнего слова, он упал мертвым.

Эвтибида повернулась к нему и увидев, что он уже умер, с жестом проклятия, воскликнула:

— В ад!.. И как тебя я увидела умирающим в отчаянии, так пусть вышние боги дадут мне увидеть последнее издыхание гнусного Спартака!

И она направилась в ту сторону, откуда доносился отдаленный шум новой битвы.

Глава 19

Битва при Мутине. Мятежи. Марк Красс действует

Исход начавшегося между Спартаком и Геллием сражения не мог вызвать никакого сомнения. Эвтибида, пробиравшаяся среди трупов к полю битвы, уже издали увидела, как слабо сопротивлялись римляне непреодолимому натиску гладиаторских легионов, которые обходили справа и слева фронт консульского войска, чтобы атаковать неприятеля с флангов.

В то время, как смелая женщина наблюдала битву, мимо нее промчалась белая лошадь с голубым чепраком и изящной сбруей; она неслась очертя голову, с широко раскрытыми глазами и настороженными ушами, бросалась от страха во все стороны, перескакивая через убитых и натыкаясь на них.

Эвтибида узнала эту лошадь: она принадлежала Уцилиаку, юному контуберналию Эномая, который пал на ее глазах одним из первых в кровопролитном утреннем сражении. Так как один из ее трех коней был тоже белый, она сразу увидела, как полезна в ее коварных планах может быть эта лошадь.

Она побежала в ту сторону, где металась лошадь и, прищелкивая языком и пальцами, стала звать ее.

Но благородное животное, вместо того, чтобы послушаться и подойти к куртизанке, в страхе убегало все дальше. Внезапно, споткнувшись о трупы, лошадь упала. Эвтибида подбежала к ней и схватила за уздечку.

Животное, поднявшись на ноги, стало вырываться из рук Эвтибиды, но девушка крепко держала его, успокаивая ласками и словами, и разгоряченный Коно постепенно успокоился, позволил гречанке погладить себя и совершенно покорился ей.

В это время ряды войска консула Геллия, разбитые и окруженные со всех сторон возраставшими силами гладиаторов, в беспорядке отступил к полю, где они утром громили германцев; их яростно преследовали солдаты Спартака, которые со страшным «барра!» и дикими криками смыкались все теснее и теснее вокруг римлян, чтобы уничтожить их и отплатить за гибель десяти тысяч товарищей.

Громкие и яростные крики сражавшихся слышались все ближе. Эвтибида, наблюдавшая битву злыми глазами, воскликнула вполголоса:

— Ax!.. Клянусь величием Юпитера Олимпийского!. Это несправедливо! Я столько сделала, чтобы удалить из гладиаторского лагеря германцев, в надежде, что за ними последуют галлы, а галлы остаются; устроив так, чтобы эти десять тысяч были уничтожены Геллием, я надеялась, что Спартак будет захвачен обоими консулами в железное кольцо, но он является со всеми своими силами, чтобы разбить Геллия, а покончив с ним, он бросится на Лентула, если только он уже этого не сделал!.. Неужели он непобедим, о Юпитер Мститель? Неужели он непобедим?..

А преследуемые римляне, продолжая еще сопротивляться, подходили все ближе и ближе к полю утреннего побоища. Эвтибида, с бледным от досады и гнева лицом, шла, ведя за узду белую лошадь Уцилиака, к месту, где лежало безжизненное тело Эномая; здесь она остановилась и, вынув из ножен маленький и острый меч, быстро вонзила его дважды в грудь несчастного коня. Раненое животное отскочило назад с пронзительным отчаянным ржанием, сделало несколько прыжков, упало на передние ноги и вскоре в страшных судорогах околело.

Тогда гречанка легла на землю возле коня, под шею которого подсунула одну ногу так, как будто всадница и лошадь упали здесь, пораженные неприятелем, первая — тяжело раненная, вторая — бездыханная.

Шум сражения приближался к месту, где лежала Эвтибида: по диким крикам галлов и жалобным возгласам латинян она все больше убеждалась, что римляне потерпели окончательное поражение.

Вскоре римляне обратились в паническое бегство; гладиаторы преследовали их с яростью, усилившейся при виде поля, покрытого трупами германцев. Римляне потерпели полный разгром: они потеряли убитыми свыше четырнадцати тысяч человек; армия Геллия была совершенно уничтожена, и сам он, раненый, спасся лишь благодаря быстроте своего коня. Римляне разбежались и рассеялись во все стороны, потеряв обоз и знамена.

Радость гладиаторских легионов по поводу этой блестящей победы была омрачена печалью о гибели германцев. Спартак не только запретил праздновать победу, но приказал, чтобы войско соблюдало траур в течение всего дня.

На следующее утро после этого двойного сражения гладиаторы приступили к сожжению трупов своих павших братьев: было разложено много костров, на которых сотнями сжигались тела убитых гладиаторов.

Вокруг костра, предназначенного только для трупа Эномая, собрались молчаливые и грустные командиры, и четырехугольником выстроились легионы.

Гигантское тело храброго германца, обмытое и умащенное мазями и благовониями, которые присланы были по требованию Спартака испуганными жителями соседнего города, завернутое в белый саван из тончайшей шерсти и покрытое массой цветов, было положено на костер. Спартак весь бледный, с глубочайшей печалью в душе, произнес речь, голосом, прерывающимся от рыданий. Восхваляя Эномая, он напомнил о его храбрости, о его неукротимом мужестве и честнейшем сердце. Затем, взяв факел, первый зажег костер, который вскоре запылал тысячью красноватых огненных языков.

Прах Эномая, собранный в несгораемую ткань, был пересыпан в небольшую бронзовую урну, которую Спартак с того дня хранил у себя, как самую дорогую для него реликвию.

Из десяти тысяч германцев, сражавшихся вместе с Эномаем, только пятьдесят семь было найдено на поле битвы раненными, и из них только девять остались в живых. В числе оставшихся в живых была Эвтибида. Доблесть девушки вызвала общее восхищение. Его разделял и Спартак; великодушный и благородный сам, он ценил великодушные сердца и благородные поступки; поэтому он пожаловал гречанке и сам ей преподнес под рукоплескания легионов гражданский венок.

Девушка приняла этот столь ценный знак отличия с сильнейшим волнением. Лицо ее покрылось мертвенной бледностью, и судорожная дрожь пробежала по всему ее телу. Гладиаторы приписали ее волнение скромности, хотя, вероятно, оно было только результатом угрызений совести.

Эвтибида, хотя еще не совсем оправившаяся от своей раны. — она еще носила руку на перевязи, — заявила о своем желании быть зачисленной в контуберналии к Криксу, что и было ей разрешено с общего согласия Спартака и Крикса.

Восстановив силы своего войска, Спартак, двадцать пять дней спустя после сражения под Нурсией, снова двинулся к реке Падусу, чтобы переправившись через нее, попасть в Галлию.

Через четырнадцать дней он дошел до Равенны, где расположился лагерем в нескольких милях от города, с целью составить три новых легиона из пятнадцати тысяч рабов и гладиаторов, сбежавшихся к нему за последнее время.

Начальником этих новых легионов были поставлены: свободнорожденный гладиатор Кай Ганник, галл Каст и фракиец Идомей, отличившийся своей необыкновенной храбростью в сражениях под Камеринумом и Нурепей.

С войском в семьдесят пять тысяч Спартак предпринял поход по направлению к Падусу.

Кай Касий, бывший в прошлом году консулом, а сейчас претором в Галлии Цизальпийской, узнав о поражениях, понесенных консулами Лентулом и Геллием, и о грозном приближении Спартака, поспешно собрал двадцатитысячное войско. С этим войском он переправился через Падус у Плаценции, чтобы помешать дальнейшему продвижению гладиаторов.

Между тем, последние в два перехода дошли до Бононии, раскинули лагерь возле города — нападать на него они не думали. Спартак решил остаться здесь до тех пор, пока конные разведчики, разосланные им, не доставят точных сведений о положении неприятельского войска и о намерениях его начальников.

На рассвете следующего дня, пока гладиаторы занимались внутри лагеря обычными упражнениями, Эвтибида отправилась в палатку верховного вождя и спросила Мирцу.

Та приняла ее радушно и приветливо, ибо, как женщина, она еще больше, чем мужчины восхищалась мужеством и отвагою Эвтибиды.

Гречанка сказала Мирце, что она всегда питала самую искреннюю симпатию к ней и что, так как во всем войске они одни только женщины, то ей кажется естественным, чтобы они были связаны нежной и сердечной дружбой С радостью, равной прямоте ее сердца, приняла Мирца слова Эвтибиды, и торжественными клятвами и пылкими поцелуями они заключили союз на жизнь и смерть. Куртизанка искала дружбы Мирцы для осуществления каких-то новых козней. Но простодушная девушка ничего не подозревала и была совершенно очарована своей новой подругой.

Попрощавшись с Мирцей, Эвтибида направилась к той части лагеря, где стояли палатки галлов.

На уличках, отделявших один ряд палаток от другого, обучались военному строю пять тысяч галлов, из которых недавно был составлен четырнадцатый легион, набранный в сеннонской провинции.

Против каждого нового солдата стоял ветеран, вооруженный деревянным мечом, и обучал новичка ударам и парированию по всем правилам фехтовального искусства. Беспрерывно раздавались возгласы команды:

— В позицию!

— Выше щит!

— Ниже острие меча!

— Смотри прямо мне в глаза!

— Выше голову!

— Смотри смелее!

— Отбей щитом удар в голову, бей мечом!

— Быстрее, ради Тараны.., у тебя в руках не прялка, а меч.

— Шаг вперед!.. Шаг назад!.. Быстро, проворней, ради Геза!

— В позицию!

— Отбей удар острием по голове!

— Прыжок направо!

— Бей!

— Полкруга мечом налево!

— В позицию!

— Прыжок назад!

— Живо! Вперед!.. Нападай на меня!.. Вперед!.. Пять тысяч смелых и воинственных голосов кричали одновременно с энергичной интонацией, свойственной военным командам. Десять тысяч человек одновременно размахивали двадцатью тысячами рук. Все это придавало лагерю галлов необыкновенно оживленный вид.

Эвтибида остановилась посмотреть на эту необыкновенную картину. Вдруг ее внимание было привлечено несколькими голосами, раздававшимися из соседней палатки, которая, судя по знамени пятого легиона, помещенному тут же, принадлежала начальнику этого легиона, галлу Арвинию.

— В конце концов, — закричал хриплый и низкий голос, в котором Эвтибида узнала голос Орцила, начальника одиннадцатого легиона, состоявшего из нумидийцев и африканцев, — в конце концов мы не бараны, чтобы нас гнали таким образом!..

— А без нас, — воскликнул другой голос, который Эвтибида тоже узнала, — он принадлежал свободнорожденному Каю Ганнику, начальнику тринадцатого легиона, — чем бы он был?

— Простым человеком.., даже меньше чем человеком.., он был бы презренным, жалким гладиатором! — сердито говорил Брезовир.

— Я со своими африканцами в Галлию не пойду, клянусь богом Ваалом!.. Клянусь вам, не пойду! — сказал Орцил.

— Прав был Эномай! — закричал Каст, начальник четырнадцатого легиона, — тех пяти тысяч галлов, которые в этот момент обучались фехтованию.

— Бедный Эномай!.. Жертва явного предательства Спартака! — сказал Онаций, самнит, преемник Рутилия по командованию восьмым легионом.

— Ах, клянусь всемогущей силой матери! — воскликнул в гневе мощным голосом эпирот Фессалоний, командир седьмого легиона. — Спартак предатель?.. Ну, это слишком!.. Это слишком!..

— Да, он и вместе с ним Крикс и Гранник продают нас римскому Сенату…

— Все вы, желающие повести нас по ту сторону Альп и подальше от Рима, изменники!

— На Рим, на Рим мы хотим идти!..

— Я верю Спартаку, самому благородному и честному человеку в мире, я верю Криксу и Гранику, после него самым благородным в нашем лагере, и я с моим легионом, который мне доверяет, пойду за ними, а не за вами.

— И я, — сказал Борторикс.

— Ну, и идите с ними, а мы с нашими семью легионами, — сказал с силой Кай Ганник, — завтра пойдем назад к Равенне и двинемся на Рим!

— Да! Без Спартака вы наделаете великих дел! — сказал с иронией Борторикс.

— Вас изрубит в куски первый претор, который встретится с вами, — добавил Фессалоний.

— И это — люди, которые хотят завоевать свободу! — воскликнул Кай Ганник. — Они стали рабами человека, подобного им.

— Если вы под свободой подразумеваете беспорядок, смуту, безначалие, но такой свободы мы не хотим! — закричал Фессалоний. — Мы предпочитаем дисциплину и порядок и будем с тем, кто за два с лишним года войны показал себя мудрым и доблестным вождем.

В этот момент хриплый звук труб, призывавший к оружию третий легион, прервал гладиаторов и заставил Эвтибиду очнуться от восторга, с которым она слушала спор.

Вскоре сигнал тревоги был повторен букцинами четвертого, затем пятого легиона, и наконец — всеми духовыми оркестрами лагеря гладиаторов.

Воины бросились к своим палаткам, надели латы и шлемы, и, взяв в руки оружие, выстроились по отделениям, манипулам и когортам.

Новый сигнал из третьего легиона, повторенный в остальных легионах, протрубил приказ свертывать палатки.

Через два часа лагерь был убран, и все легионы молча в боевом порядке приготовились к походу.

Третий сигнал созвал начальников легионов к верховному вождю за приказами.

Все начальники, пришпорив своих коней, поспешили к преторию, где Спартак сообщил им, что претор Кай Кассий двигается против них, что он придет в Мутину в тот же день вечером. Необходимо немедленно выступить в поход, чтобы напасть на него завтра же, раньше, чем другие отряды присоединятся к нему и преградят им желанную переправу через Падус.

Когда Спартак закончил свою речь, наступило всеобщее молчание.

После небольшого колебания Кай Ганник, опустив глаза в землю, явно смущенный, произнес вполголоса:

— Мы, конечно, будем сражаться против Кассия, но Падус переходить не будем — Как! — переспросил, словно не понимая, Спартак. — Что ты сказал?

— Он сказал, что мы не последуем за тобой по ту сторону Падуса! — ответил нумидиец Орцил, дерзко глядя на Спартака.

— Что семь легионов, — сказал Кай Ганник, — не желают возвращаться в свои страны, а хотят идти на Рим.

— О! — гневно воскликнул Спартак. — Опять бунт… Разве вам не достаточно печального примера Эномая?..

Лишь невнятный ропот раздался в ответ на его слова.

— Клянусь всеми богами! — продолжал порывисто Спартак после короткой паузы. — Вы безумные или предатели!

Мятежные начальники по-прежнему молчали. Фракиец сказал после минутного молчания:

— Сейчас перед нами неприятель, и вы все будете мне повиноваться, пока мы не разобьем Кассия; затем мы устроим совещание и решим, что лучше для нашего блага. А теперь ступайте. — И повелительным жестом он отпустил начальников.

В то время как они садились на своих лошадей, он прибавил внушительным тоном:

— Чтобы не было ни малейшего неповиновения в походе и в сражении! Клянусь всевышним Юпитером! — первый, кто позволит себе мятежное слово или движение, погибнет от моего меча, никогда не дававшего промаха!

И новым жестом Спартак отослал начальников, которые, покоряясь его превосходству, в молчании отправились по своим постам.

Армия гладиаторов двинулась к Мутине, куда, промаршировав всю ночь, пришла за час до наступления следующего дня.

Кассий занимал два высоких холма и расположился лагерем, обнеся свою стоянку очень крепким частоколом и широкими рвами.

Около полудня Спартак с шестью легионами двинулся в атаку на претора. Позиция, занятая претором на склонах холмов, была очень благоприятна для римлян, но численное превосходство гладиаторов и пыл, с которым они бросились в атаку, очень скоро заставили двадцать тысяч римлян, большей частью ветеранов Мария и Суллы, обратиться в бегство.

Почти десять тысяч римлян в течение нескольких часов легли в этой битве, а остальные были рассеяны и разогнаны по окрестности. В числе бежавших находился и сам претор, под которым была убита лошадь. Ему удалось спастись только чудом. Все палатки и военное снаряжение римлян попали в руки победителей, потери которых в этом сражении были очень невелики.

На следующий день после этой битвы, по счету третьей, которую Спартак одержал над римлянами менее чем за один месяц, гладиаторские легионы были выстроены на равнине вдоль реки Панаруса. Нужно было решить, идти ли дальше к переправе через Падус и вернуться каждому в свою страну, или же повернуть назад и идти на Рим.

Спартак начал говорить. Он с жаром описывал гладиаторам выгоду и целесообразность первого плана и вредные последствия, неминуемо вытекавшие из второго, напоминал об услугах, оказанных им святому делу угнетенных, которому он самоотверженно посвятил десять лет своей жизни, и указал на все, что он совершил. Он напомнил об этом не из тщеславия, — этим он хотел прочнее убедить своих товарищей по несчастью и войне в том, что его совет покинуть Италию проистекает из уверенности, что эта страна будет могилой для гладиаторов, как она была могилой для галлов Бренна, для греков Пирра, для карфагенян, кимвров, тевтонов, наконец, для всех чужеземцев, которые вторгались в Италию и пытались вести войну в ее пределах.

Он торжественно поклялся, что только благо гладиаторов побуждает его защищать этот план; пусть они решают, он подчинится воле большинства. Как вождь или солдат он будет всегда сражаться рядом с ними и, если так написано в книге судеб, он с радостью умрет с ними.

Сильные рукоплескания раздались после речи Спартака, и, вероятно, если бы сейчас же после нее перешли к голосованию, выдвинутое им предложение было бы принято огромным большинством. Но победы, одержанные гладиаторами за два истекших года, делали их самонадеянными, а многие из начальников, которые, вероятно, в глубине души стояли за фракийца, с неудовольствием переносили железную дисциплину, введенную в войске, запрещавшую грабежи и мародерство. Послышался глухой ропот отдельных лиц, а затем, распространяясь подобно заразе, он охватил и целые легионы..

Этим воспользовался Кай Ганник, который, раньше чем продать себя в гладиаторы, терся на Форуме и умел красно говорить. Взяв слово после Спартака, он начал восхвалять его доблести и прозорливость, чтобы никто не подумал, что он питает к нему недоброжелательное чувство. Но потом Ганник в живых красках обрисовал печальное положение римлян и невозможность для них в данный момент сопротивляться нападению страшного гладиаторского войска силою в семьдесят тысяч доблестных мечей. Он убеждал легионы не упустить удобного случая, который, может быть, больше никогда не представится, овладеть Римом, и закончил предложением завтра же двинуться по направлению к Тибру.

— На Рим!.. На Рим!.. — раздался после речи Ганника, подобно удару грома, крик пятидесяти тысяч голосов:

— На Рим! На Рим!

Когда перешли к голосованию, то оказалось, что семь легионов единогласно приняли предложение Ганника, остальные шесть отклонили его незначительным большинством, и только кавалерия почти единогласно поддержала предложение Спартака; таким образом, свыше пятидесяти тысяч гладиаторов пожелали идти на Рим, между тем как число сторонников совета фракийца не доходило до двадцати тысяч.

Легко понять, как сильно был огорчен Спартак неожиданным результатом этого голосования; оно опрокидывало все его планы и отдаляло гладиаторов от цели их восстания — сокрушить тираническое владычество Рима Долго стоял он, мрачный, подавленный и безмолвный; наконец, подняв лицо, бледное и грустное, сказал с горькой, иронической улыбкой Криксу, Гранику и Арюриксу, которые стояли молча вокруг него:

— Клянусь богами Олимпа! Не много сторонников набрал я себе среди гладиаторов после стольких трудов и опасностей, перенесенных ради них!.. Ну, пусть… Клянусь Геркулесом!.. Очень хорошо!..

Потом, обращаясь к легионам, безмолвно ожидавшим решения, он сказал громким голосом:

— Хорошо, я подчиняюсь вашему решению: вы пойдете на Рим, но под начальством другого, так как я с этого момента отказываюсь от звания вашего верховного вождя, которое вы дважды мне давали и которое теперь прошу передать другому, более достойному, чем я.

— Нет… Ради богов! — закричал Ливии Грандений, самнит, начальник двенадцатого легиона. — Ты всегда будешь нашим верховным вождем, так как нет никого среди нас равного тебе!

— Спартак — верховный вождь!.. Спартак — верховный вождь! — закричали, как один человек, семьдесят тысяч гладиаторов, подымая высоко щиты.

— Нет, никогда!.. Я против похода на Рим и не желаю вести вас. Выберите одного из тех, которые уверены в победе.

— Ты — вождь!.. Ты — вождь!.. Спартак!.. Ты — вождь! — восклицали и повторяли тридцать или сорок тысяч голосов.

Когда шум стал утихать. Крикс подал знак, что хочет говорить.

— Здесь сто тысяч гладиаторов под оружием. Но даже если вас будет только сто, лишь один может и должен быть нашим полководцем… Только победитель под Аквинумом, под Фунди, Камеринумом, Нурсией и Мутиной может и должен быть нашим вождем!.. Да здравствует Спартак!

Страшный, оглушительный рев раздался по всей долине:

— Да здравствует Спартак!

Возмущенный фракиец делал все, чтобы спастись от настойчивых просьб своих друзей, но вынуждаемый всеми начальниками легионов, прежде всего Арвинием, Орцилом и Каем Гагоником, всеми военными трибунами, всеми центурионами, всеми деканами и всем войском, он сказал, явно растроганный этим блестящим доказательством любви и уважения со стороны своих, хотя и высказавших непокорность, товарищей.

— Вы этого хотите?.. Пусть будит так. Я согласен, ибо понимаю, что избрание другого вместо меня приведет вас неминуемо к кровавым внутренним столкновениям; я согласен сражаться рядом с вами и умереть впереди ваших рядов.

И в то время как все его благодарили и иные целовали его одежду, руки, превознося его доблесть и заслуги, он прибавил с очень печальной улыбкой:

— Я не сказал, что обещаю вести вас к победе: в этой необдуманной войне я не очень надеюсь на успех. Во всяком случае, пойдем походом на Рим. Завтра мы выступим в Бононию.

Таким образом Спартак был вынужден взяться за дело, которое он считал неосуществимым, и на следующий день, снявшись с лагеря, армия двинулась через Бононию к Ариминуму.

Однако это была уже не прежняя армия. Ослабление дисциплины у неповиновение стали замечаться в рядах гладиаторов. Это войско, столь грозное, одержавшее под руководством Спартака столько блестящих побед, начало разлагаться и ослабевать под влиянием страсти к грабежу То один легион, то другой, то сразу несколько нападали на города, через которые шло войско, и грабили их. Это приносило двоякий вред: стройные гладиаторские легионы превращались в распущенные орды разбойников, возбуждали ропот и проклятия у подвергавшегося насилиям населения; кроме того постоянные остановки замедляли быстроту хода, в которой до сих пор главным образом заключался секрет побед Спартака.

Спартак старался помешать этому, но безуспешно. Сперва он сердился, ругал и осыпал бранью тринадцатый легион, которым командовал Кай Ганник, первый подавший пример грабежа. Но он добился лишь уменьшения зла, полностью ликвидировать грабежи ему не удалось: через два дня пятый и шестой легионы, которые шли в хвосте колонны, пока он двигался на Фавенцию, вошли в Имолу и разграбили ее. Фракиец должен был вместе с Криксом и тремя фракийскими легионами вернуться с дороги для того, чтобы укротить грабителей.

Тем временем в Рим дошли известия о поражении обоих консулов и претора Галлии Цизальпийской. Поднялись переполох и смятение Скоро ужас народа и Сената усилился вестью о принятом гладиаторами решении идти на Рим.

Комиции для выборов консулов на следующий год еще не собирались, и после поражений, понесенных Лентулом и Геллием, сильно уменьшилось число кандидатов, добивавшихся избрания на эту высокую должность. Тем не менее именно эти поражения и побудили Кая Анфидия Ореста просить консульства. Он говорил, что нельзя вменить ему в чину поражения при Фунди, где он с малыми силами был разбит Спартаком, раз обоих консулов с шестьюдесятью тысячами человек постигла та же участь. Сражения под Камеринумом и Нурсией, по его словам, являются оправданием, ибо, говорил он, поражение при Фунди было менее сокрушительным для римлян, чем поражения под Камеринумом и Нурсией.

Рассуждение было немного странное и грешило против здравого умысла, так как тот факт, что он причинил зла меньше, чем другие, не доказывал доблесть Анфидия Ореста. Однако настроение умов в Риме по поводу войны с гладиаторами было столь удрученным, и недостаток в кандидатах на консульство был так велик, что на этот высокий пост на будущий год большинством были избраны Анфидий Орест и Публий Корнелий Лентул Фура.

Между тем Спартак не смог продолжать наступление на Рим из-за наглого поведения и неповиновения тех самых легионов, которые так шумно требовали этого похода; поэтому он задержался почти на месяц в Ариминуме. Отказавшись от командования, он на много дней заперся в своей палатке, не уступая никаким просьбам. Однажды все войско собралось перед преторием и, на коленях оплакивая свое гнусное поведение, заставило его выйти из палатки.

Фракиец был очень бледен. Его благородное лицо носило следы страданий. Вид у него был изнуренный и разбитый, и веки красны от слез. При этом зрелище поднялись громкие крики, послышались уверения в любви и голоса раскаяния.

Он сделал знак, что желает говорить. Когда воцарилась глубокая тишина, он заговорил суровым и проникновенным голосом. Резко порицая поведение легионов, доказывая, что своими гнусными поступками они стали похожи не на людей, добивающихся свободы, а на самых подлых разбойников, он заявил, что остается непреклонным в своем решении не идти с ними дальше, если только они не предоставят ему неограниченное право подвергнуть примерному наказанию подстрекателей к грабежам.

Легионы единодушно согласились на его требование. Спартак принял снова командование над армией и начал самыми суровыми мерами воскрешать в гладиаторах угасшее чувство долга и снова вводить строжайшую дисциплину.

Он присудил к смертной казни самого дикого среди начальников легионов, нумидийца Орцила, запятнавшего себя гнусным преступлением в Бертиноруме, и в присутствии всех легионов приказал самим же нумидийцам распять Орцила на кресте; по его указу побили палками и выгнали из лагеря двух начальников легионов — галла Арвиния и самнита Кая Ганника и распяли свыше двухсот гладиаторов, которые во время грабежей выказали особенное зверство.

Затем Спартак перестроил все легионы. Вместо прежних, построенных по национальностям, он создал новые, вливая в каждую манипулу и в каждую когорту соразмерное число солдат, принадлежащих к разным народностям. Теперь каждая манипула в сто двадцать человек составлялась из сорока галлов-, тридцати фракийцев, двадцати самнитов и из десяти иллирийцев, греков и африканцев Реорганизованное войско было разделено на четырнадцать легионов, которые Спартак распределил по трем корпусам: первый, состоявший из шести легионов, он поставил под команду Крикса, второй, из четырех легионов, имел командиром Граника; третий образованный из четырех последних легионов, был поставлен под начальство Арторикса.

Начальником кавалерии, состоявшей из восьми тысяч человек, остался Мамилий.

Производя это переустройство войска, Спартак увидел необходимость сплотить новые легионы, прежде чем идти на Рим, и поэтому, уйдя из Ариминума, он пришел, делая небольшие переходы, в Умбрию, с целью дать время солдатам узнать и оценить друг друга и освоиться с новыми начальниками.

Когда в Рим пришли вести о совершенных гладиаторами грабежах среди сеннонов, преувеличенные и раздутые молвою, римлян охватил ужас. Народные трибуны стали во всеуслышание кричать на Форуме, что пришло время позаботиться о спасении отечества, находящегося в опасности.

Собрался Сенат. Одни сожалели, что отцы-сенаторы из-за неспособности посланных раньше для ликвидации этого дела полководцев вынуждены серьезно обсуждать вопрос о смехотворном сначала мятеже гладиаторов, превратившемся в страшную войну и в тягчайшую угрозу для самого Рима; другие кричали, что пришло, наконец, время подняться против гладиатора всем силам государства.

Сенат, учтя, что оба тогдашних консула были позорно разбиты Спартаком, а из двух назначенных на будущий год один тоже потерпел поражение от восставших, а другой, вследствие своей неспособности к военному делу, не подавал никаких надежд, решил специальным декретом поручить ведение этой войны не консулам, а опытному полководцу, дав ему сильное войско и самые неограниченные полномочия.

Было решено, что поход против Спартака будет доверен претору Сицилии, которого как раз в эти дни предстояло избрать.

При известии о решении Сената все кандидаты на должность претора Сицилии исчезли, испугавшись тяжести этой войны.

Друзья Юлия Цезаря побуждали его предложить свою кандидатуру, обещая исходатайствовать для него у Сената и народа войско из восьми легионов. Они доказывали ему, что с сорока восемью тысячами легионеров и двадцатью двумя тысячами легковооруженных и кавалеристов ему легко будет одержать победу над гладиаторами, Но Цезарь, которому мешали спать триумф и победы Помпея, решительно отказался от ведения этой войны Она была не менее трудной, чем та, за которую Кней Помпей получил триумф, но победа над Спартаком не дала бы победителю не только триумфа, но даже оваций, гак как нельзя было допустить, чтобы римская гордость оказала презренным гладиаторам честь считать их настоящей воюющей стороной.

— Если я приму на себя ведение войны, то только такой, за счастливое окончание которой я мог бы получить триумф, — триумф должен послужить мне ступенью к консульству.

Так Цезарь говорил друзьям. Но возможно, что он имел и другие, более веские соображения и что именно они побуждали его к отказу. Цезарь прекрасно понимал, что взявшиеся за оружие гладиаторы, несчастные рабы, приставшие к ним, и жалкие пастухи Самниума, последовавшие за их знаменами, представляли как раз те три класса из неимущих и угнетенных, страсти и силы которых он хотел использовать с целью сломить навсегда тираническую власть олигархов. Он понимал, что он не привлечет симпатии этих обездоленных классов тем, что предстанет перед ними б качестве карателя, покрытого кровью несчастных гладиаторов.

В день комиций на Форум явился в белоснежной тоге Марк Лициний Красе, выставивший свою кандидатуру на должность претора Сицилии; к этому шагу его побудили наиболее влиятельные сенаторы, бесчисленные его клиенты, а больше всего — его собственное честолюбие: ему было мало богатства и влияния, ему страстно хотелось добиться и военных лавров, которые так быстро возвеличили и прославили Помпея.

Марку Лицинию Крассу в это время было около сорока лет. Он уже сражался в разное время под начальством Суллы — в войне с италийцами, во время гражданских мятежей — и показал в этой войне не только твердость духа и необыкновенную доблесть, но также проницательность и способность вести значительные военные предприятия.

Поэтому, когда народ увидел, что он появился в одежде кандидата на должность претора, продолжительные и шумные рукоплескания встретили его. Они доказывали, как велико было доверие к нему в этот момент трепета и страха и как велики были надежды, возлагаемые на него в будущей войне против гладиаторов..

Красе был единогласно избран претором Сицилии. Ему было предоставлено право набрать шесть легионов с соответствующим количеством вспомогательных войск и разрешено из остатков армий Лентула и Геллия составить еще четыре легиона. Таким образом Красе получал в свое распоряжение восемьдесят четыре тысячи человек — огромнейшее войско, больше которого не видали со времен войны Суллы с Митридатом.

На следующий день после своего избрания Красе опубликовал воззвание, которым призывал граждан к оружию, для войны против Спартака. Декрет Сената обещал необычайные награды тем ветеранам из войск Суллы и Мария, которые Согласятся принять участие в этом походе.

Этот декрет и воззвание Красса подняли, дух впавших в уныние граждан; поднялось благородной соревнование между молодыми людьми из самых знаменитых семейств — все спешили записаться в легионы Красса.

Красе с лихорадочной энергией занялся формированием войска, выбрал себе квестора и трибунов среди людей, наиболее опытных в военном деле, не обращая внимания ни на их положение, ни на сословие. На должность квестора он назначил Публия Элия Скрофу, земледельца из Тибура, который участвовал в одиннадцати войнах и ста тридцати сражениях, получил двадцать две раны, награды и венки и затем вернулся к мирной жизни Красе не счел ниже своего достоинства пойти и просить его согласия поступить к нему на службу, чтобы раз навсегда покончить с гладиатором. Скрофа, растроганный посещением Красса, охотно согласился быть квестором и, покинув ясный покой родных холмов Тибура, последовал за ним в Рим. Через одиннадцать дней после своего избрания претором Марк Лициний выступил во главе четырех легионов, составленных из старых солдат, набранных в Риме и в соседних областях, и направился к Отрикулуму, городу, находившемуся между землями экванов и умбров. Там один из заместителей Красса Авл Муммий набирал и формировал два других легиона и вспомогательное войско.

В момент выступления из Рима претора радостно приветствовал весь народ, собравшийся у Ратуменских ворот, где был раскинут лагерь Красса. Претору сопутствовали не только добрые пожелания граждан всех сословий, но еще и покровительство богов, проявивших свою благосклонность к этому походу путем добрых предзнаменований: так, по крайней мере, заявили жрецы, гадавшие по внутренностям животных.

В первом легионе были две когорты юношей самых видных семейств, пожелавших следовать за Крассом в качестве простых солдат. Среди них были Марк Порций Катон, Тит Лукреций Кар, Кай Лонгин Кассий, Фауст, сын Суллы, и сотни других из консульских фамилий, а также и сотни юношей из сословия всадников.

Все родственники, друзья и клиенты этих юношей провожали легионы Красса до Мильвийского моста. Через четыре дня Красе дошел до Отрикулума, где раскинул лагерь на сильной позиции, решив заняться здесь обучением своего войска. В то же время он рассчитал, что с этого места он одинаково прикрывал Рим от нападения гладиатора, — двинется ли тот непосредственно из Умбрии или же пройдет через область пиценов.

Почти целый месяц стояли в полнейшем бездействии Красе в Отрикулуме и Спартак в Арециуме, занятые только подготовкой к военным действиям, придумыванием новых планов и новых ловушек для неприятеля.

Когда, по мнению Спартака, наступило подходящее время, он в одну бурную ночь велел своим легионам, соблюдая полную тишину, выйти из лагеря. Семь тысяч кавалеристов под начальством Мамилия остались в лагере, а тысяча двинулась вперед в качестве разведчиков. Воспользовавшись бушевавшим ураганом, Спартак шел всю ночь, почти весь следующий день и достиг Игувиума, откуда намеревался двинуться, скрываясь от Красса, через Камеринум, Аскулум, Сульмо, Фуцинское озеро и Субиак на Рим.

Тем временем кавалерия, оставшаяся в лагере в Арециуме, вела обычную разведку и, как всегда, запасалась в соседних городах продовольствием, с расчетом на семьдесят восемь тысяч гладиаторов. Население должно было думать, что войско гладиаторов все еще находится под Арециумом, о чем, по соображению Спартака, будет доведено до сведения Красса.

Спартак, идя вдоль цепи Апеннинских гор, по очень тяжелой дороге, заставляя свое войско делать не менее двадцати пяти — тридцати миль в день, шел через землю пиценов в Рим, к стенам которого он пришел бы неожиданно, если бы случай не открыл плана Спартака Марку Крассу.

Спустя три дня после ухода гладиаторского войска из Арециума, Красе, видя, что неприятель не выходит из своих окопов, решил пойти в атаку, пустив в ход все средства, чтобы вызвать Спартака на генеральное сражение, которое разом положило бы конец всей войне Он двинулся из Отрикулума и за четыре дня быстрейшего марша — ибо Красе понял, что Спартака можно победить только его же тактикой, — достиг окрестностей лагеря под Арециумом. Мамилий, узнав о приближении римского войска, ночью потихоньку оставил лагерь, согласно приказу Спартака. Таким образом на рассвете следующего дня разведчики Красса, проникшие до самого вала лагеря повстанцев, убедились в том, что войско Спартака покинуло лагерь.

Красе был поражен этим известием и долго гадал, какое направление мог выбрать Спартак. Он немедленно послал свою кавалерию объехать все дороги, идущие от Арециума по разным направлениям, с приказом делать разведку не менее чем на тридцать миль в окружности.

Вскоре он узнал, что кавалерия восставших, скрывшаяся из Арециума при его приближении, направилась через Игувиум к Камеринуму, и что сам Спартак со всем своим войском прошел несколько дней тому назад через Камеринум.

Тогда Красе, опытный полководец, сразу понял, каково было намерение гладиатора, и придумал очень остроумный план, чтобы преградить дорогу Спартаку. Дорога Спартака шла вдоль восточного склона Апеннин, Красе же решил быстро двинуться к Риму, держась вдоль западного склона этих гор. Таким образом, двигаясь параллельно Спартаку, Красе проходил почти по прямой линии, а Спартак был принужден идти по кривой; благодаря этому один переход Красса равнялся трем переходам фракийца — преимущество, которое Крассу было необходимо, если он хотел отвоевать время и пространство, выигранные уже гладиатором.

В пять дней тяжелого марша, который римские легионы проделали с похвальным рвением. Красе дошел до Реаге и, остановив здесь свои войска, дал им один день отдыха.

Тем временем Спартак, передвигаясь с необыкновенной скоростью, прибыл в Клитернум, возле Фуцинского озера, но неожиданно был задержан рекой Велинус, сделавшейся непроходимой от обильных дождей. Он должен был задержаться на два дня, чтобы перебросить через реку плавучий мост, и еще на день — для переправы своего войска.

Красе через своих разведчиков был уведомлен о прибытии Спартака в Клитернум. Он приказал Авлу Муммию с двумя легионами и шестью тысячами вспомогательных частей перейти реку Велинус у Реаге, затем скорым маршем вдоль левого берега реки двигаться на Альфабуцетлис, там перейти на правый и идти дальше, вплоть до Клитернума. В то же время он строжайше запретил Муммию принимать бой со Спартаком а, наоборот, приказал ему отступать, пока он, Красе, не подойдет и не атакует Спартака с тыла.

Муммий точно выполнил полученные им от Красса распоряжения. Через ущелья Апеннин он добрался до Субиака, занял очень сильную позицию на склонах обрывистой скалистой горы и намеревался двинуться дальше на следующий день.

Но трибуны стали уговаривать его не отступать перед неприятелем: они убеждали Муммия, что он может использовать благоприятный случай, предоставляемый ему судьбой, и разбить Спартака без помощи Красса; в этих горных ущельях гладиатор будет лишен возможности использовать свое численное превосходство. Они упрашивали Муммия дождаться Спартака на этой неприступной позиции: трибуны обещали ему от имени легионов, что будет одержана блестящая победа Муммий был совершенно увлечен надеждой на победу, которая казалась несомненной, и на следующий день при появлении Спартака вступил с ним в бой. Фракиец увидел, что он не может извлечь никакой пользы из занятой им позиции Поэтому, пока тринадцатый и четырнадцатый легионы сражались с врагом, он, собрав в один корпус всех велитов и стрелков из остальных легионов, приказал им взобраться на вершины окружающих гор и с тыла ударить на римлян.

Легко вооруженные отряды с большим рвением повиновались приказу Спартака и, спустя три часа после начала битвы, в которой обе стороны сражались с равным мужеством и с одинаковым упорством, римляне увидели, к великому своему изумлению и ужасу, что все близлежащие вершины покрыты неприятельскими пращниками и стрелками, которые обрушивали на них град метательных снарядов всякого вида, а потом начали спускаться вниз, чтобы охватить их с флангов и с тыла. Увидев это, римляне обратились в стремительное бегство, бросая оружие и щиты. Они потеряли свыше семи тысяч убитыми.

Глава 20

От сражения при Гарганской горе до похорон Крикса

Несмотря на то, что сражение у Субиака закончилось так ужасно для римлян и так победоносно для гладиаторов, Спартак не смог извлечь из всего никакой выгоды. Но и Крассу не удалось задержать здесь Спартака. Конная разведка донесла фракийцу, что главная часть войска Красса перешла реку. Он тотчас же понял, что ему невозможно идти на Рим, оставив в тылу у себя Красса. Поэтому в тот же вечер, выступив из Субиака и перейдя Лирис у его истоков, он двинулся в Кампанью.

О поражении Авла Муммия Красе узнал только на следующий день вечером Претор был возмущен поступком Муммия и поведением его легионов Беглецы успели добраться до Рима, и там известие о новом поражении вызвало страшную панику. Красе в своем донесении разъяснил, что сражение вовсе не имело того значения, которое было придано ему страхом, и успокоил Сенат. В том же донесении претор просил Сенат немедленно вернуть к нему всех беглецов из легионов Муммия. Через несколько дней беглецы вернулись в лагерь, подавленные и пристыженные.

Красе, собрав вокруг претория все свое войско, расположил его в виде квадрата, внутри которого поставил обезоруженных беглецов и произнес речь. Он обладал большим красноречием Резкими и суровыми словами он укорял их за малодушие, которым они себя запятнали, убежав подобно трусливым бабам и побросав оружие — то оружие, которым их предки, пройдя через несравненно более тяжелые и опасные испытания, завоевали весь мир. Он доказывал, что гладиаторы казались сильными и храбрыми не вследствие своей доблести, но вследствие трусости римских легионов, некогда славившихся своей непобедимой мощью, ныне же ставших предметом презрения и посмешищем всего мира.

Он сказал, что не потерпит больше позорного бегства, что пришло время доблестных дел и громких побед, что если для этого недостаточно чувства собственного достоинства и чести римского имени, то он добьется победы железной дисциплиной и самыми жестокими наказаниями.

— Я вновь введу в силу, — сказал в заключение Красе, — децимацию — казнь каждого десятого, к которой в редких случаях прибегали наши отцы. Почти два века не приходилось прибегать к этой печальной необходимости но так как вы бежите и позорно бросаете оружие перед таким врагом, то — клянусь богами Согласия! — я применю к вам это наказание. Сегодня ему будут подвергнуты девять тысяч трусов, которые стоят перед вами пристыженные, с бледными и низко опущенными головами, со слезами слишком позднего раскаяния.

И хотя многие самые авторитетные из трибунов и патрициев, находившихся в его лагере, упрашивали его, он не отказался от принятого сурового решения и приказал привести его в исполнение до вечера.

Тогда осужденные стали бросать жребий. Из каждых десяти солдат один, получивший жребий, предавался ликторам. Ликторы сперва секли его розгами, потом отрубали ему голову.

Это страшное наказание, которое иногда осуждало на смерть как раз тех, кто сражался доблестно и был неповинен в бегстве товарищей, произвело глубокое и тяжелое впечатление в лагере римлян. Пятеро или шестеро самых достойных легионеров Муммия, храбрость которых была всем известна, понесли наказание за чужую трусость. Среди этих храбрецов наибольшее сочувствие вызвал один двадцатилетний юноша, по имени Эмилий Глабрион. В сражении под Субиаком он храбро сопротивлялся натиску гладиаторов, получил две раны, не покинул своего поста и был увлечен бегством других. Все это знали и громко заявлял об этом, но неумолимый жребий пал на него, и он должен был умереть.

Среди общего плача этот доблестнейший юноша, со смертельно бледным лицом, но с спокойствием и твердостью, достойными Муция Сцеволы и Юния Брута, стал перед претором и мужественно сказал:

— Децимация, примененная тобою, не только полезна и необходима для блага республики, но справедлива и заслужена позорным поведением наших двух легионов в последнем сражении. Судьба оказалась против меня, и я должен умереть. Но так как ты, Марк Красе, знаешь, как знают все мои товарищи по оружию, что я не был трусом и не бежал, а храбро сражался, как подобает римлянину, хотя и был ранен, — то я прошу у тебя милости: пусть розга ликторов не оскверняет моей спины, пусть они меня ударят, но только топором.

Претор, побледнев при словах юноши, ответил:

— Я согласен исполнить твою просьбу, мужественный юноша; мне прискорбно, что суровость закона наших предков запрещает мне сохранить тебе жизнь, как ты этого заслуживаешь…

— Умереть на поле сражения от руки врага или же здесь, на претории, под топором ликтора — это одно и то же, так как жизнь моя принадлежит отечеству; мне достаточно уже того, что все узнают, — узнает моя мать, узнает народ, узнает Сенат, что я не был трусом… Смерть ничто, раз я спас свою честь.

— Ты не умрешь, юный герой! — закричал один из солдат, выйдя из рядов легионов Муммия.

Подбежав к претору, с глазами, полными слез, он воскликнул:

— Славный Красе, я — Валерий Атал, римский гражданин и солдат третьей когорты третьего легиона. Под Субиаком я стоял рядом с этим мужественным юношей и видел, как он сражался раненый, в то время, когда мы все обратились в бегство, в которое вовлекли и его. Так как теперь ликтор должен поразить одного из десяти бежавших, пусть он поразит меня, который бежал, а не того, который вел себя, как римлянин древнего рода!

Поступок этого солдата, который в бою поддался панике и бежал, а теперь проявил такое благородство души, усилил общее волнение; началось благородное и трогательное соревнование между Аталом и Глабрионом; каждый требовал топора для себя. Но Красе был непреклонен, и Глабрион был предан ликторам.

Тогда послышались жалобные восклицания среди двух подвергнутых наказанию легионов, а на глазах многих тысяч солдат показались слезы. Глабрион, повернувшись к своим соратникам, сказал:

— Если вы верите, что я умираю без вины, если случай со мной вызывает у вас искреннюю жалость, и вы желаете утешить мою душу в Элизиуме, то поклянитесь великими богами Согласия, что вы все умрете, но никогда не повернетесь тылом перед гнусными гладиаторами!

— Клянемся!. Клянемся!..

— Именем богов клянемся! — подобно страшному, оглушительному удару грома закричали одновременно шестьдесят тысяч голосов.

— Вышние боги да защитят Рим!.. Я умираю с радостью! — воскликнул несчастный юноша.

И он подставил обнаженную шею под топор ликтора. Ликтор быстрым и метким ударом отрубил его благородную голову. Окровавленная она упала на землю среди общего крика жалости и ужаса.

Марк Красе отвернулся, чтобы скрыть слезы, катившиеся по его щекам.

Когда экзекуция закончилась, Марк Красе приказал снова раздать оружие беглецам из легионов Муммия и в краткой речи выразил надежду, что они больше никогда не побегут перед врагом.

Приказав похоронить девятьсот убитых, он на следующий день снялся с лагеря и двинулся по следам Спартака. А тот, увидев невозможность нападения на Рим, пересек с большой быстротой Кампанью и Самниум и снова повел свое войско в Апулию, в твердой надежде завлечь туда Красса. Вдали от Рима Спартак надеялся вступить в генеральное сражение с противником, уничтожить его легионы и после этого двинуться к Тибру, Как ни быстро шел Спартак, с неменьшей скоростью шли легионы Красса, на которых, децимация оказала сильное воздействие..

В пятнадцать дней претор догнал гладиатора, ставшего лагерем на земле даунов, близ Сипонтума. Так как Красе прибыл сюда с намерением запереть гладиаторов между своим войском и морем, он устроил свою стоянку между Арпи и Сипонтумом и ждал удобного случая завязать сражение со Спартаком.

Через три дня после того как оба войска остановились в тихий час ночи, Красса, спавшего в своей палатке, разбудил контуберналий. Он доложил ему о прибытии гладиатора, который заявил, что должен переговорить с претором об очень важных делах.

Красе был чрезвычайно воздержан и уделял сну очень мало времени. Он встал и приказал контуберналию ввести гладиатора.

Гладиатор был мал ростом и одет в роскошные доспехи. Лицо его скрывалось под опущенным забралом. Подойдя к Крассу, он поднял забрало и показал претору свое бледное, женственное лицо.

Это была Эвтибида, явившаяся к Крассу с целью предать ему своих братьев по оружию.

— Ты не узнаешь меня, Марк Лициний Красе? — сказала она иронически — Да, да.., конечно.., твое лицо мне как будто знакомо… — бормотал претор, роясь в памяти.

— Скоро же ты забыл поцелуи Эвтибиды, которых ни один мужчина никогда не забывал!

— Эвтибида! — воскликнул удивленный и пораженный Марк Красе. Клянусь молниями Юпитера! Каким образом ты здесь? И почему в этот час?.. В этом вооружении?

Внезапно охваченный недоверием, он отступил на один шаг, скрестил руки на груди и, устремив на нее изжелта-серые глаза, загоревшиеся искрами яркого света, прошептал твердым и суровым голосом:

— Если ты пришла поймать меня в сети, я тебя предупреждаю что ты пришла напрасно, потому что я не Клодий, не Вариний, не Анфидий Орест…

— Это не мешает тебе быть туповатым, бедный мой Красе. — ответила насмешливо улыбаясь, со свойственной ей дерзостью гречанка, бросив на претора взгляд, горящий гневом и злобой.

— Да, Красе, — продолжала она после минутного молчания, — ты самый богатый, но отнюдь не самый умный среди римлян.

— Чего ты хочешь?.. К чему ты клонишь?.. Говори кратко.

— Клянусь славой Юпитера Олимпийского, — сказала она, — я принесла тебе победу и не думала, что ты окажешь мне такой прием! Делайте после этого добро людям!.. Хороша награда, клянусь богами!..

— Скажешь ли ты, наконец, зачем ты пришла? — спросил Красе все еще с недоверием.

Тогда Эвтибида изложила Крассу причину своей неугасаемой ненависти к Спартаку, рассказала об избиении при ее содействии десяти тысяч германцев и о том, как после сражения она, по милости Эринний-мстительниц, приобрела славу доблестной женщины у гладиаторов, которые с того времени питают к ней полное доверие. Пользуясь этим доверием, она добилась назначения на должность контуберналия Крикса для того, чтобы помочь римлянам захватить войско гладиаторов, и доставить им блестящую и решительную победу.

Красе слушал слова Эвтибиды с большим вниманием, устремив на нее испытующий взор. Когда она кончила свою речь, он медленно и спокойно ответил:

— А если вся эта твоя болтовня — только хитрость, чтобы завлечь меня в ловушку, приготовленную Спартаком?.. А? Что ты скажешь на эго, прекраснейшая Эвтибида?.. Кто мне поручится за искренность твоих слов и намерений?..

— Я сама, отдав свою жизнь в твои руки, в залог правдивости моих обещаний.

Красе, казалось, впал в некоторое раздумье, а затем сказал:

— А если и это хитрость?.. И ты решила пожертвовать жизнью, лишь бы дело рабов восторжествовало?

— Клянусь твоими богами, Красс, ты стал чересчур уж недоверчив!

— А не думаешь ли ты, — сказал медленно претор Сицилии, — что лучше быть с людьми излишне недоверчивым, чем слишком доверчивым?

Эвтибида, бросив на Красса испытующий и насмешливый взгляд, после короткой паузы сказала:

— Кто знает?.. Может быть, ты прав. Во всяком случае, выслушай меня, Марк Красс! Как я уже тебе сказала, я пользуюсь полным доверием Спартака, Крикса и остальных начальников гладиаторов. Мне известно, что задумал на твою погибель гнусный фракиец.

— Ты не лжешь? — спросил Красс полушутя, полусерьезно. — Ну, что он задумал?.. Посмотрим.

— Завтра, среди дня, и с возможно большей оглаской для того, чтобы известие поскорее дошло до тебя, сорок тысяч человек, под руководством Спартака выйдут из Сипонтума, направляясь в Барлетто, будто бы с намерениями двинуться в землю пецентан; а в это время Крикс со своим корпусом в тридцать тысяч человек останется у Сипонтума, распуская слух, что он отделился от Спартака вследствие непримиримых разногласий, возникших между ними. Как только ты узнаешь об уходе Спартака, ты бросишься на Крикса; тот завяжет с тобой сражение, тогда Спартак, который укроется со своим войском в соседних лесах, быстро вернется обратно, обрушится на тебя с тыла, и твое войско, как бы храбро оно ни было, будет все изрублено!

— Ай, ай! — сказал Красе. — Это и есть их план?

— Да.

— Мы еще посмотрим, попаду ли я в ловушку!

— Без моего предупреждения, уверяю тебя. Красе, попал бы. А хочешь сделать больше? Хочешь не только избежать их козней, а поймать их в те самые сети, которые они раскинули для тебя? Хочешь разбить и совершенно уничтожить тридцать тысяч солдат Крикса и затем обрушиться на Спартака?

— Допустим!. Что я должен сделать для этого?

— Выступить завтра на рассвете отсюда и направиться к Сипонтуму; ты дойдешь туда, когда Спартак будет в пятнадцати или двадцати милях оттуда. Мне будет поручено доносить ему о твоих передвижениях. Я скажу, что ты не двинулся из своего лагеря. Потом я вернусь к Криксу и передам ему приказание Спартака отправиться к Гарганской горе и там защищаться из последних сил, в случае, если ты нападешь на него. Едва Крикс удалится на значительное расстояние от Спартака и достигнет склонов Гаргануса, ты на него нападешь, и у тебя будет достаточно времени, чтобы совершенно разбить его, прежде чем Спартак, если даже к нему придет каким-нибудь образом известие об опасном положении Крикса, успеет придти к нему на помощь.

Красе с удивлением слушал эту гнусную женщину, излагавшую план сражения, вероятно, лучший, чем он сам мог придумать. Он долго молча смотрел на куртизанку, щеки которой сильно раскраснелись и вдруг воскликнул:

— Клянись Юпитером освободителем, ты ужасная женщина!

— Такой меня сделали мужчины, — возразила девушка, с горькой улыбкой. — Но не будем говорить об этом. Что ты скажешь по поводу моего плана и моих расчетов?

— На самом дне ада не придумали бы ничего более ужасного и дьявольски ясного. Только повторяю, — я не верю тебе и…

— Хорошо, послушай. Чем ты рискуешь, выступив завтра за два или три часа до полудня и пустив вперед с большой осторожностью твоих разведчиков на Сипонтум? В худшее случае, если я тебе изменила, ты очутишься лицом к лицу со всем гладиаторским войском. Но разве ты здесь не для этого? Разве ты не жаждешь вступить с ним в решительный бой? Допустим, что я тебе солгала, но что за беда, если ты вместо одного Крикса найдешь там и Спартака? Что в этом будет плохого?

Красе подумал еще немного и сказал:

— Ладно, я тебе верю.., или, вернее, предпочитаю верить. Обещаю, что если все произойдет так, как ты говоришь, ты получишь огромную награду от меня и еще большую от Сената, который я поставлю в известность о важных услугах, оказанных тобой римскому народу.

— Что мне до ваших наград! Что мне за дело до римского народа! — сказала дрожащим голосом гречанка, глаза которой зловеще сверкали гневом. Не ради тебя и не ради римлян я несу тебе победу, а ради мести!.. Можешь ли ты понять божественное и невыразимое наслаждение, которое доставляет месть. Лишь бы я могла стать коленом на грудь умирающего Спартака, лишь бы я могла услышать последнее его хрипение среди безграничного поля трупов! На что мне нужны твои дары! К чему мне награды Сената!

Лицо Эвтибиды исказилось. Оно было так ужасно, что Красе содрогнулся от отвращения и страха.

Эвтибида, вскочив на коня, тихонько выехала из римского лагеря и пустив горячее животное крупной рысью, направилась к лагерю гладиаторов.

На рассвете Красе велел снять палатки Он приказал пяти тысячам всадников осторожно продвигаться на три мили впереди легионов и осматривать окрестности во избежание какой-либо засады. А вскоре после восхода солнца выступил и сам по направлению к Сипонтуму.

Тем временем Спартак с восемью легионами и кавалерией шел по направлению к Барлетте. Крикс же со своими шестью легионами остался в Сипонтуме. По окрестностям прошел слух, что войско восставших, вследствие сильной ссоры, возникшей между Спартаком и Криксом, разделилось на две части, причем одна часть замышляла остановить римские легионы, стоявшее лагерем близ Арпи, а вторая решила двинуться через Беневентум на Рим. Этот слух был тотчас же сообщен Крассу его разведчиками.

«Пока что, — подумал начальник римлян, — Эвтибида не обманула нас. Это является хорошим предзнаменованием».

Следующей ночью, когда войско Красса притаилось в густом лесу ущелий Гарганских гор, в четырех милях от Сипонтума, Эвтибида во весь опор мчалась по дороге в Барлетту. Она везла Спартаку донесение от Крикса о том, что неприятель вышел из Арпи и попал в ловушку: пусть Спартак немедленно выступит к Сипонтуму.

Явившись к Спартаку, гречанка, на его тревожный вопрос, ответила:

— Красе еще не двинулся из Арпи; хотя он и послал несколько тысяч разведчиков к Сипонтуму, но наши шпионы заверили Крикса, что приказа приготовиться к выступлению из лагеря римским легионам еще не было дано.

— Во имя богов! — воскликнул фракиец. — Этот Красе умнее и хитрее, чем я думал!

После недолгого раздумья, он сказал, обращаясь к Эвтибиде:

— Возвращайся к Криксу и скажи ему, чтобы он не двигался из лагеря, что бы ни случилось, а когда Красе подойдет к нему и начнет с ним сражение, пусть пошлет ко мне трех ординарцев, с промежутками в четверть часа, одного за другим: из трех во всяком случае один доберется ко мне. Мне кажется, что это нежелание Красса использовать благоприятный случай разбить нас порознь, меня и Крикса, является дурным предзнаменованьем для нас.

И фракиец несколько раз провел правой рукой по лбу, как бы желай прогнать грустные мысли; затем спросил Эвтибиду:

— Сколько времени ты ехала из вашего лагеря сюда?

— Меньше двух часов.

— Ты мчалась во весь опор?

— Можешь убедиться по состоянию моего коня.

— Ну, так возвращайся тоже во весь опор.

Эвтибида попрощалась со Спартаком и, повернув лошадь, пустила ее галопом по направлению к Сипонтуму.

Явившись туда, она передала Криксу, что Спартак приказал ему выступить из Сипонтума, направиться к подошве горы Гаргануса и постараться занять там неприступную позицию.

До рассвета было еще два часа. Галл немедленно приказал своим солдатам потихоньку собрать палатки и раньше, чем взошло солнце, войско Крикса было уже на пути к Гарганусу.

Через четыре часа оно дошло до подошвы очень высокой горы, с которой открывался обширный вид на прозрачное Адриатическое море. Среди волн белели паруса рыбачьих барок.

В то время как Крикс, находившийся на крайнем отроге Гарганской горной цепи, как раз у самого моря, в удобном и защищенном месте, отдавал приказ разбить лагерь, внезапно раздались восклицания:

— Римляне!.. Римляне!..

Это были легионы Красса, пришедшие по указанию предательницы. Крикс не растерялся при этом неожиданном нападении, а с спокойствием и твердостью доблестного полководца расположил в боевой порядок свои легионы, применяясь к неровностям почвы. Четыре легиона он поместил открытым фронтом к неприятелю, и для того, чтобы иметь возможно более длинную линию фронта, он протянул ее направо до холма, где предполагал разбить лагерь, который бы охранялся пятым и шестым легионами, стоявшими здесь в резерве; левую сторону фронта он протянул к обрывистым и неприступным скалам, о которые с тихим рокотом разбивались волны моря.

Скоро шесть римских легионов сомкнутым строем стремительно бросились на гладиаторов. Дикие крики сражавшихся оглушительный лязг мечей и щитов нарушили вековой покой пустынного лесного места, и эхо повторяло от пещеры к пещере, от скалы к скале эти необычайные звуки.

Крикс объезжал свои ряды. Красе — свои, воодушевляя войска к битве. И она была ужасна, ни та ни другая сторона не отступали ни на шаг. Смерть давалась и принималась с диким безумием.

Так как римляне атаковали сплошным строем, крайнее левое крыло легионов Крикса не было окружено; благодаря этому свыше трех тысяч человек из четвертого легиона стояли здесь в бездействии. Видя это, самнит Онаций, командовавший легионом, сам поспешил стать во главе этих трех тысяч и, скомандовав им «поворот направо», повел их на правое крыло римлян. Римский легион, составлявший крайнее правое крыло, теснимый с фронта и с фланга, сразу пришел в полное расстройство.

Но успех оказался мнимым и кратковременным, так как квестор Скрофа, командовавший этим крылом, помчался к римской кавалерии, стоявшей в резерве, и приказал Кнею Квинту, ее начальнику, ударить силами шести тысяч всадников на левый фланг гладиаторов, оставшийся незащищенным. Вскоре третий и четвертый легионы подверглись натиску римской кавалерии с тыла, и ряды гладиаторов были сломлены.

Красе одновременно послал два легиона и шесть тысяч стрелков в обход правого фланга Крикса; с необычайным пылом и быстротой вскарабкались они на вершины, находившиеся позади холма, где стояли резервы гладиаторов, взобрались на этот холм, перебежали его, и, спускаясь кольцом, напали на пятый и шестой легионы: но те, вытянув свой правый фланг, насколько позволяла местность, образовали новую боевую линию; таким образом оба гладиаторских фронта представляли две стороны треугольника, основанием которого было море, а вершиной — холм.

Завязалось ожесточенное и страшное сражение.

Красе, видя, что ему не удается окружить правый фланг гладиаторов, воспользовался промахом, совершенным Онацием и уже использованным Скрофой, — он бросил в эту же сторону, с целью окружения левого фланга не только остаток своей кавалерии, но еще два легиона, приказав обойти гладиаторов с тыла.

Так, несмотря на чудеса храбрости, совершенные в этой схватке тридцатью тысячами человек против восьмидесяти тысяч, меньше чем в три часа шесть легионов Крикса, окруженные со всех сторон, были безжалостно изрублены.

Крикс до самого конца сражения надеялся на приход Спартака. Увидев, что большая часть его товарищей погибла, он остановил своего коня — это был третий конь за день, так как два уже были убиты под ним — и окинул ужасное побоище взглядом, полным невыразимой тоски. Крупные горячие слезы потекли по его щекам. Устремив взор на ту точку горизонта, откуда должен был придти Спартак, он воскликнул дрожащим и полным любви голосом:

— О, Спартак!.. Ты не придешь во время, ни спасти нас, ни отомстить за нас!.. Что будет с тобою, когда ты увидишь жалкую гибель тридцати тысяч твоих доблестнейших товарищей!

Подняв левую руку, он решительным движением вытер слезы и, повернувшись к своим контуберналиям — среди них с самого начала сражения уже не было Эвтибиды, — сказал спокойным и звучным голосом:

— Братья!.. А теперь пора умирать!..

И, подняв меч, весь красный от крови убитых им римлян, он пришпорил коня и обрушился на манипулу пеших врагов, которые окружили нескольких гладиаторов, исколотых, израненных, но все еще сопротивлявшихся. Вращая над головой свой страшный меч, он закричал громким голосом:

— Это вы, храбрые римляне. Вы смелы, когда вас трое против одного! Держитесь! Я иду умирать!

Крикс и его четверо контуберналиев, врезавшись в неприятельские ряды, начали валить на землю, топтать лошадьми и убивать римлян, которые с трудом могли защищаться от этой бури могучих ударов. Сперва легионеры, пришедшие в некоторое расстройство, отступили, а потом, по мере того как к ним подходили новые товарищи, сомкнулись все вокруг этих пятерых гладиаторов. Гладиаторы были сбиты с коней и пешие продолжали драться с неслыханной яростью. Но римляне, нападая на них со всех сторон, скоро покончили с ними. Пал и Крикс, тело которого представляло собой одну сплошную рану. Падая, он повернулся к римлянину, поразившему его в спину, и пронзил его своим мечом, увлекая за собой. Клинок остался в груди легионера, и Крикс, не имея уже сил вынуть его, пораженный стрелой, пущенной в него на расстоянии пяти шагов, прошептал:

— Пусть улыбнется тебе… Спартак… Победа… И сомкнул уста. Другой легионер, метнув дротик в его израненную грудь, закричал:

— А ты пока отправляйся на тот свет!

— Клянусь богами! — воскликнул один ветеран. — Никогда во всех войнах Суллы я не видел человека более живучего!

— Смотрите, — сказал другой, показывая на трупы римлян, лежавшие вокруг Крикса, — сколько он перерезал наших, пусть Эреб поглотит его душу!..

Так в течение трех часов закончилось сражение у Гарганской горы, в котором погибло десять тысяч римлян и были изрублены тридцать тысяч гладиаторов.

Только около восьмисот гладиаторов, большей частью раненых, были взяты в плен. По приказу Красса они были присуждены к распятию вдоль дороги, пройденной римлянами в течение прошлой ночи.

После полудня Красе приказал сжечь трупы римлян, а затем заняться разбивкой лагеря и укреплением его широкими рвами. Трибунам и центурионам он велел приготовить войско к выступлению до полуночи.

Между тем Спартак в невыразимой тревоге ожидал весь день и всю ночь контуберналиев Крикса. Увидев, что никто не является, он послал на рассвете двух контуберналиев, каждого с сотней кавалеристов, к Сипонтуму, чтобы собрать сведения о неприятелях и о Криксе; он сделал это еще и потому, что его солдаты, выступив из лагеря, взяли с собой продовольствия только на три дня; к концу этого дня они оставались без пищи.

Когда первый контуберналий Спартака прибыл в лагерь при Сипонтуме, он нашел его, к своему крайнему изумлению, покинутым. Не зная, что делать дальше, он подождал прибытия второго контуберналия, чтобы посоветоваться с ним насчет дальнейшего. Пока они стояли в сомнении и нерешительности, к лагерю примчались на тяжело дышавших и покрытых пылью лошадях два контуберналия, посланные Криксом к Спартаку при первом появлении римлян.

Велик был ужас четырех контуберналиев, когда они поняли предательский замысел Эвтибиды и ужасное положение, в котором очутился Крикс. Они помчались во весь опор к Спартаку.

Но когда они прибыли туда, сражение у Гарганской горы уже близилось к концу.

— О, клянусь богами ада! — проревел Спартак, побледнев как мертвец при известии о подлой измене, все страшные последствия которой стали ему ясны. — В поход! Немедленно в поход, к Сипонтуму!

Садясь на коня, он позвал Граника и голосом, в котором слышались слезы, сказал ему:

— Поручаю тебе вести форсированным маршем восемь легионов. Пусть у каждого солдата вырастут крылья на ногах… И пусть у каждого сердце будет тверже алмаза!.. Летите!.. Летите!.. Крикс гибнет!.. Наши братья умирают, зверски избиваемые!. Я иду на помощь вперед с кавалерией… Ради всего святого, спешите, летите!

Сказав это, он во главе восьми тысяч всадников помчался по дороге в Сипонтум.

За полтора часа они прибыли туда на дымящихся и обессиленных конях. Близ места, где Крикс стоял лагерем до этого дня, Спартак увидел нескольких гладиаторов, которые чудом спаслись.

— Ради Юпитера Мстителя, скажите, что случилось? — спросил Спартак, задыхаясь.

— Мы разбиты.., мы уничтожены.., от наших шести легионов осталось одно название!..

— О, мои несчастные братья! О, мой любимый Крикс!.. — воскликнул в отчаянии Спартак, закрыв лицо руками и разразившись безудержными рыданиями.

Начальники кавалерии и контуберналии Спартака хранили глубокое молчание при виде этой благородной и святой скорби. Растерянность и тревога, появившиеся на всех лицах при этом ужасном известии, еще усилились при виде слез их мужественного вождя.

Долго длилось молчание, пока Мамилий, находившийся рядом со Спартаком, не сказал ему мягким, дрожащим от волнения голосом:

— Смелей.., благороднейший Спартак… Будь мужествен в несчастье..

— О, мой Крикс!.. Мой бедный Крикс!.. — воскликнул скорбным голосом фракиец, обняв правой рукой шею Мамилия, скрыв лицо на его груди и снова разразившись рыданиями.

Спустя мгновение, он поднял мокрое от слез лицо и ладонью левой руки стал вытирать глаза.

Мамилий говорил:

— Мужайся, Спартак!.. Подумаем о том, как спасти остальные восемь легионов.

— Это верно. Необходимо найти средство против грозящей гибели и сделать менее пагубными последствия гнусного предательства этой подлой фурии ада. Надо отступать. После тяжелой битвы легионы Красса не будут в состоянии двинуться от Гарганской горы ранее чем через восемь-десять часов; нам необходимо использовать это время, чтобы поправить наше положение.

И, обращаясь к одному из контуберналиев, добавил:

— Скачи к Гранику и передай ему, чтобы он остановился и повернул легионы назад.

А когда контуберналии помчался галопом, он сказал Мамилию:

— Через Минервиум и Венузию, делая по тридцать миль в день по горам, мы в пять-шесть дней доберемся до земли луканов, где новые рабы присоединятся к нам; оттуда, если мы не будем в силах сразиться с Крассом, мы сможем всегда кинуться в область бруццов, пробраться затем в Сицилию и там вновь зажечь пламя восстания среди рабов.

Через полчаса отдыха, предоставленного измученным очень быстрой скачкой лошадям, он приказал кавалеристам повернуть обратно и забрать с собою восемь обессиленных гладиаторов, оставшихся в живых после побоища у Гарганской горы.

Сам он с тремястами всадников решил отправиться к Гарганской горе, чтобы подобрать тело Крикса.

Граник пытался отговорить Спартака от этого намерения, доказывая ему, что он может презирать опасность как частный человек, но не имеет права идти ей навстречу, как вождь и душа святого и трудного дела.

— Я не погибну и догоню вас — я в этом уверен — через три дня на Апеннинском хребте; но даже если бы мне, пришлось погибнуть, то у тебя, храбрый, доблестный Граник, имеется достаточно опытности, авторитета и прозорливости, чтобы энергично и стойко продолжать войну против наших угнетателей.

И как Граник ни настаивал, он не хотел отказаться от своего намерения. Взяв с собою отряд кавалерии, он уехал по направлению к Гарганской горе. Подъехав к ней, Спартак отправил вперед часть своих кавалеристов обследовать местность и разведать передвижение неприятеля. Получив успокоительные известия, он приказал солдатам сойти с лошадей и вести их под уздцы. Они вступили в лес, окаймлявший дорогу от Сипонтума через Гарганскую гору к морю. Приходилось мечами прорубать путь в этом девственном лесу. Через два с лишним часа они добрались до небольшой поляны, окруженной со всех сторон дубами и елями, на которой находились шалаши нескольких дровосеков, проводивших большую часть года в этих лесах.

Первой заботой Спартака было задержать всех этих дровосеков и оставить их под стражей, чтобы они не могли донести римлянам о его присутствии в этих местах. Затем он приказал им потушить костры, которые могли служить указанием для неприятеля, а гладиаторам — сохранять глубочайшую тишину и прислушиваться.

Как предвидел Спартак, Красе повел свои легионы к Сипонтуму. Едва пропели первые петухи, гладиаторы услышали гул шагов пехоты, топот лошадей и голоса римлян, двигавшихся без особой предосторожности по дороге; они чувствовали себя победителями и знали, что враг находится далеко.

Когда удалилась последняя римская манипула, Спартак со своими тремя сотнями кавалеристов быстрейшим галопом добрался до обширного поля битвы, тянувшегося от подошвы Гаргануса до моря.

У Спартака сжалось сердце и потемнело в глазах при виде страшного побоища. Груды трупов преградили ему путь; он соскочил с коня, передав его одному из кавалеристов, и стал обходить с отчаянием а душе это зловещее поле. На каждом шагу он встречал обезображенные лица друзей, покрытые мертвенной бледностью, и глаза его наполнились слезами.

В одном месте он увидел Фессалония, жизнерадостного и благородного эпикурейца; он лежал на боку, тело его было покрыто сотней ран, и в руке он еще сжимал меч.

С трудом узнал он Брезовира, грудь которого была много раз пронзена мечами, а череп совершенно раздроблен копытами лошадей. В другом месте он наткнулся на труп храброго и смелого Ливия Грандения, начальника шестого легиона, погребенного под трупами убитых им врагов: далее он увидел труп Онация, а еще дальше попался ему покрытый ранами, но еще живой Каст, начальник третьего легиона. Он слабым голосом звал на помощь. Его подняли и окружили самыми сердечными заботами.

Проблуждав более двух часов с безутешным отчаянием в душе пополю, сплошь покрытому мертвецами, Спартак наконец нашел окровавленный и изрубленный в куски труп Крикса, у которого только лицо было не тронуто, и, казалось, хранило еще печать благородной гордости и отваги, отличавшей его при жизни.

Упав на земли-, покрывая поцелуями лицо друга, Спартак воскликнул:

— Ты пал жертвой самого черного предательства, родной мой Крикс Г Погиб без меня! И я не мог придти к тебе на помощь! Ты пал неотомщенный! О, благородный, любимый мой Крикс!..

Он прижал к груди доблестную руку убитого гладиатора. Затем, разразившись проклятиями, произнес мощным голосом:

— Клянусь всеми божествами неба и ада, фуриями-мстительницами, зловещей Гекатой, здесь, над твоим бездыханным трупом, я клянусь, брат мой, что за твою смерть кровавое возмездие постигнет гнусную предательницу, даже если она скроется в глубоких пучинах океана или в неизведанных безднах Тартара!..

Поднявшись с земли, с глазами, налитыми кровью и пылавшими яростью, он поднял руки и лицо к небу, затем, взяв на руки тело Крикса, в сопровождении солдат отнес его на берег моря. Сняв с тела продырявленные доспехи и окровавленную одежду, он погрузил его в волны и тщательно обмыл: затем, скинув с себя темную тогу, завернул в нее труп и приказал его отнести туда, где стояли в ожидании кавалеристы и лошади.

А Каста, которого из-за очень тяжелого состояния нельзя было везти на лошади по крутым и обрывистым дорогам, он поручил заботам управителя близлежащей патрицианской виллы, всем сердцем сочувствовавшего восставшим Затем, после того как труп Крикса, тщательно обернутый, был положен на лошадь, которую вел за собой сам фракиец, отряд кавалерии пустился в обратный путь.

Прибыв в Арпи, Спартак узнал, что Красе со своим войском направился в Канны. Поэтому он немедленно выступил из Арпи и двинулся в Гердонею. Но едва он отъехал на милю от Арпи, страшное, кровавое зрелище представилось его глазам: он увидел висящие на деревьях, росших вдоль дороги, группы гладиаторов, взятых в плен Крассом в сражении у Гарганской горы; с бледным, искаженным лицом и пылающими глазами следовал он по этой дороге, где на каждом дереве висел труп; всех их было восемьсот.

Среди этих повешенных Спартак увидел окровавленное и сплошь покрытое ранами тело мужественного своего соотечественника, фракийца Мессембрия. Увидев это, Спартак закрыл глаза рукой и заскрежетал зубами.

— А, Марк Красе, — вскричал он, — ты вешаешь пленных! Хорошо же, Марк Красе! Ты не хочешь обременять себя обузой в походах! Ах, клянусь богами, у вас, римлян, наиболее славных в военном деле, всему надо учиться. И всему я научился… Мне оставалось научиться еще и этому!

И добавил громовым голосом:

— Значит за вами, гладиаторами, римляне не признают человеческих прав!.. А!.. Значит мы — дикие звери, мерзкие пресмыкающиеся, убойный скот?.. Клянусь пожирающим пламенем Тартара, пусть будет так! Но и мы, гладиаторы, поставим римлян вне закона. Слезы за слезы, кровь за кровь.

Не жалея лошадей, всю ночь скакал Спартак по суровым тропинкам и прибыл к своим легионам в полдень следующего дня.

Войско гладиаторов стояло лагерем возле Аскулума Сатрианского.

В ту же ночь Спартак повел своих солдат быстрыми переходами к Венузии. Вместо того, чтобы расположиться лагерем возле города, он повел их на вершины гор. Там, говорил он, придется располагаться лагерем в неудобных местах, терпеть холод и лишения, чтобы не быть застигнутыми и разбитыми Крассом.

Полководец римлян тем временем подошел к Руби, где устроил свою главную квартиру. Он послал под начальством квестора Скрофы четыре легиона, десять тысяч вспомогательных солдат и пять тысяч конников в Андрию. Скрофа должен был, согласно плану Красса, двинуться на Венузию по одной дороге, в то время как сам он пойдет по другой. В то же время Красе послал в Бариум, Брундизиум и в соседние города набрать солдат чтобы составить еще легион, который частично возместил бы ему десять тысяч человек, погибших в сражении при Гарганской горе.

Претор послал письмо в Сенат с сообщением об одержанной победе, преувеличивая ее значение и извещая, что гладиаторы, упавшие духом, отступают в землю луканов и что он готовится раздавить их, окружив двумя корпусами своего войска.

Спартак после двух дней отдыха послал свою конницу собрать сведения о неприятеле и, спустя еще два дня, получив точные данные, вышел ночью из Венузии. Передвигаясь весь день и всю ночь, он неожиданно явился в Руби. Там он, тщательно скрываясь, сделал привал и дал своим солдатам только шесть часов отдыха. А в полдень пошел на Красса, неожиданно напал на него и в трехчасовом бою разбил его легионы. Шесть тысяч римлян было убито в этом бою и три тысячи взято в плен.

Спустя восемь часов, он выступил по направлению к Метапонтуму и приказал повесить вдоль дороги сто римских солдат, взятых в плен в сражении при Руби, оставив в живых лишь сто пленных, принадлежавших почти сплошь к патрицианским семействам Рима.

Одного из них он отпустил на свободу и послал его к Крассу для того, чтобы он сообщил, как Спартак, подражая жестокому примеру римского полководца, поступил с пленниками и будет поступать впредь. Кроме того, он поручил этому молодому патрицию предложить Крассу от имени Спартака обменять сто из четырехсот оставшихся у него пленников на гречанку Эвтибиду, которая, как Спартак был уверен, скрывалась в римском лагере.

За четыре дня Спартак достиг Метапонтума и затем направился в Фурии. Он взял город приступом и укрепился в нем, решив здесь задержаться для того, чтобы набрать и составить новые легионы из рабов.

За восемь дней к нему явилось свыше шестнадцати тысяч рабов, которых он постарался спешно обучить. Затем, отделив по две тысячи человек от каждого из своих восьми легионов, образовал из них новых четыре, доведя таким образом общее количество легионов до двенадцати; а шестнадцать тысяч новых бойцов он распределил в равных количествах по всем двенадцати легионам. Общее число солдат под его знаменем снова поднялось до пятидесяти шести Тысяч человек пехоты и восьми тысяч кавалерии.

Глава 21

Спартак в Лукании. Птицелов, попавший в сеть

— Ты должна, наконец, высказаться, Мирца, должна открыть мне печальную тайну, которую так упорно скрываешь от меня два года. О, Мирца! Если в тебе есть хоть капля жалости ко мне, если ты также благородна и великодушна, как красива, ты откроешь мне сегодня эту тайну. Пойми же, что я люблю тебя, Мирца, всеми силами души!

Так говорил Арторикс, спустя двадцать дней после похорон Крикса, стоя у входа в палатку Спартака.

Лагерь гладиаторов находился в это время в Лукании и, благодаря новому наплыву рабов, пехота Спартака увеличилась до семидесяти двух тысяч. Против них, по слухам, двигался Красе с семьюдесятью восемью тысячами римлян.

Мирца, которой Арторикс преградил выход из палатки, была в плотно облегавшей ее стан, доходившей почти до колен стальной кольчуге, сверкавшей как серебро; на ногах ее были железные поножи, правую руку покрывал железный наручник, а в левой она держала небольшой, круглый, бронзовый щит; у изящного пояска висел маленький меч, а на голове был серебряный шлем с коротеньким нашлемником. Это вооружение, во всех мелочах похожее на вооружение Эвтибиды, заказал ей брат, когда они стояли лагерем близ Равенны.

— Что это значит? Арторикс! — сказала она с упреком в ответ на излияния юноши.

— Как что? Разве я не сказал тебе? — возразил нежным голосом галл, с обожанием смотря на девушку. — Я тебе не противен — я это знаю. Ты не любишь никого другого — в этом ты мне клялась тысячу раз. Почему же, почему ты так упорно отказываешься отвечать на мою пламенную любовь?

— А ты, — возразила взволнованным голосом девушка, — а ты зачем приходишь искушать меня? Зачем подвергаешь меня такой пытке? Я не могу, не могу быть твоей и никогда не буду…

— Я хочу знать причину! — воскликнул Арторикс, побледнев еще сильнее. — Ведь имеет же право человек знать, почему вместо того, чтобы быть на вершине счастья, он обречен на падение в бездну отчаяния.

Слова Арторикса исходили из сердца; в них было столько чувства и такая сила, что Мирца почувствовала себя побежденной, сломленной, очарованной.

Ее глаза засияли любовью… Она смотрела на юношу с искренним выражением любви.

Оба, дрожа всем телом и устремив взоры друг на друга, стояли безмолвно, неподвижно в течение нескольких минут. Арторикс первый нарушил молчание:

— Мирца… Я не трус… Ты знаешь это… В бою я всегда в первых рядах и отступаю в числе последних. В опасностях я не дорожу жизнью.., однако ты видишь, я плачу теперь, как мальчик. О моя обожаемая, моя возлюбленная! Скажи мне, что ты меня любишь. Приласкай меня своим божественным взглядом… Позволь, чтобы перед моими глазами всегда сверкал этот луч счастья.

Арторикс поднес руку Мирцы к губам и стал покрывать ее жаркими поцелуями, а она, дрожа всем телом, шептала:

— Оставь меня, Арторикс.., уходи… Если бы ты знал, какое горе.., причиняют мне твои слова.., если бы знал, какое мучение…

— Но если были обманчивы твои нежные взгляды.., так скажи мне это.., будь смелой.., скажи мне: «Тщетны, Арторикс, твои надежды, я люблю другого…»

— Нет.., я не люблю, я никогда не любила, — сказала порывисто девушка, — и никогда не полюблю никого, кроме тебя!

— Ax!.. — воскликнул в невыразимой радости Арторикс. — Любим тобою!.. Могут ли боги испытывать такую радость, как я!

— Ах, боги! — сказала она, освобождаясь из объятий юноши, — Боги не только испытывают радости, но и опьяняются ими.., в то время как мы осуждены любить друг друга втайне, не смея никогда излить в поцелуях пыл нашей любви…

— Но кто, кто нам запрещает это?

— Не ищи того, кто нам запрещает это, — возразила печальным голосом девушка, — не старайся узнать его… Судьба не хочет, чтобы мы были соединены… Это тяжкая.., это жестокая.., но непреодолимая судьба… Оставь меня.., уходи.., и не добивайся большего.

Она разразилась горькими рыданиями.

Арторикс, растерявшись, старался ее утешить, хотел целовать ее руки. Она, оттолкнув его нежно и в то же время решительно, сказала:

— Беги от меня, Арторикс, если ты честный и благородный человек, беги от меня!

Подняв глаза, она увидела проходившую мимо Цетул, нумидийскую рабыню. Эта девушка прибежала в лагерь гладиаторов из Тарентума двадцать дней назад, в день, когда ее госпожа, за нескромную болтовню, приказала отрезать ей язык. Увидев ее, Мирца позвала:

— Цетул! Цетул! И сказала юноше:

— Вот она идет сюда… Надеюсь, Арторикс, что хоть теперь ты уйдешь.

Галл взял ее руку и прижал к губам.

— И все-таки ты должна будешь открыть мне эту тайну.

— Никогда!

В эту минуту Цетул подошла к палатке Спартака, и Арторикс, охваченный сладостными чувствами и печальными мыслями, медленными шагами удалился с претория.

— Хочешь, пойдем принесем в жертву Марсу Луканскому эту овечку? — сказала Мирца нумидийке, показывая на белую овечку, привязанную веревкой к столбу палатки.

Несчастная рабыня, лишенная языка своей бесчеловечной госпожой, кивнула в знак согласия головой.

Скоро обе девушки вышли из лагеря через Декуманские ворота, выходившие на реку Акрис. На расстоянии мили от лагеря они поднялись на небольшой холм, где находился храм, посвященный Марсу Луканскому. Здесь, согласно греческому обряду, Мирца принесла овечку в жертву богу войны, призывая его милость на гладиаторское войско.

Пока Мирца находилась в храме, Спартак примчался из разведки, в которую он выехал утром; он наткнулся на неприятельский патруль, захватил в плен семерых римлян и узнал от них, что Красе со всей армией движется на Грументум.

Спустя два дня, в полдень, претор явился со своим войском и выстроил его в боевом порядке перед гладиаторами.

С обеих сторон прогремели сигналы. Войска сошлись, и началась страшная схватка. Свыше четырех часов длился бой; обе стороны сражались с одинаковой храбростью и одинаковым пылом, но к заходу солнца левое крыло восставших, руководимое Арториксом, начало подаваться, так как многие новички-солдаты, находившиеся в гладиаторских легионах, не имели достаточного опыта, чтобы оказать сопротивление натиску римлян. Несмотря на чудеса храбрости, проявленные Арториксом, который, будучи ранен в грудь и в голову, бился, как лев, легионы продолжали отступать в большом беспорядке.

Взбешенный, примчался сюда Спартак и громовым голосом закричал:

— Неужели поражения, которые вы наносили римлянам, превратили их в отважных львов, а вас в трусливых кроликов? Остановитесь, во имя Марса Гиперборейского! Сражайтесь рядом со мной! Покажите себя героями, и мы на этот раз так же обратим их в бегство, как всегда!

Швырнув щит в наступавших врагов и взяв в левую руку меч одного убитого гладиатора, он бросился на римлян с двумя мечами, как это делалось в гладиаторских школах. Он так быстро описывал ими круги, наносил удары с такой силой, что очень скоро тела легионеров усыпали землю; римляне были приведены в расстройство и стали отступать Видя это, гладиаторы воспрянули духом и с новым пылом бросились в бой.

Но в это время центр гладиаторского войска, против которого были направлены все усилия Красса, который лично командовал легионом, составленным исключительно из ветеранов Марии и Суллы, не будучи в силах сопротивляться страшному натиску, пришел в расстройство, заколебался и начал отступать.

Спартак бросился к кавалерии, стоявшей в резерве как раз позади центра, выстроил ее в двенадцать рядов и образовал вторую боевую линию; в промежутки этой линии могли уйти в лагерь приведенные в расстройство легионы.

Но эти распоряжения не в силах были помешать беспорядочному отступлению с огромными потерями легионов центра и левого фланга. Только правый фланг, твердо руководимый Граником, отходил с боем.

Чтобы задержать натиск победителей, кавалерия, под командой самого Спартака, с такой яростью обрушилась на римские когорты, что они должны были остановиться и построиться в круги, каре и треугольники, чтобы не быть изрубленными вконец гладиаторской конницей; и все-таки потери римлян вследствие этой конной атаки были огромны.

Красе хотел ввести в дело свою кавалерию, но ему помешала наступившая ночь. Обе стороны протрубили отбой, и армии отступили на свои стоянки.

Сражение окончилось. Римляне потеряли пять тысяч, а гладиаторы — восемь тысяч человек и тысячу двести пленными.

Ночью Спартак потихоньку выступил из Грументума. Он решил через землю бруттов пробраться в Консенцию.

В Пандузии его нагнал гонец Красса. Отказавшись раньше от обмена ста пленных римлян на Эвтибиду, Красе теперь предлагал обменять тысячу двести гладиаторов, взятых им в плен при Грументуме, на эту сотню патрициев.

Спартак, посоветовавшись с Граником и с начальниками легионов, согласился на обмен, и было договорено с послом, что взаимная передача состоится через три дня в Росциануме.

Когда гонец Красса уехал, Спартак подумал, и не без основания, что римский полководец сделал это предложение в надежде задержать передвижение гладиаторов и выиграть таким образом упущенное время. Поэтому он решил послать в Росцианум тысячу двести кавалеристов с двумя тысячами четырьмястами коней, и с сотней пленных римлян. Мамилий, который должен был руководить этим делом, получил строжайший приказ: сдать сотню римлян, лишь получив тысячу двести гладиаторов, посадить их сейчас же на запасных лошадей и скакать в Темезу, куда он, Спартак, придет с войском через четыре дня. При малейшем признаке измены или обмана со стороны римлян изрубить эту сотню патрицианских отпрысков и возвращаться к армии, предоставив пленных гладиаторов их участи.

По пути из Пандузии в Темезу Спартак наткнулся на вооруженный отряд. То были пять тысяч рабов, собранных и кое-как обученных Каем Ганником. Ганник раскаялся в зле, которое он причинил Спартаку, и теперь привел подкрепление восставшим для того, чтобы таким почетным образом загладить прошлое. Он клялся, что будет теперь соблюдать дисциплину.

Спартак по-братски принял самнита и его солдат; начальником одного из легионов снова был назначен Ганник.

Через пять дней после этого вернулся Мамилий с тысячью двумястами вырученных из римского плена. Спартак в присутствии всего войска обратился к ним с речью, полной упреков, сказав, что не всегда найдутся в лагере сто пленных римских патрициев, чтобы своей жизнью спасти гладиаторов, которые сдаются неприятелю живыми, что без этой счастливой случайности все они в этот момент висели бы на деревьях вдоль дорог и кормили воронов и коршунов апеннинских лесов. Он говорил, что лучше пасть, сражаясь в бою, чем попасть в руки неприятеля и быть позорно повешенным.

Красе опоздал с прибытием в Темезу больше чем на двадцать дней. За это время он беспрерывно получал подкрепления из Лукании, Апулии, Мессапии и Япигии.

Теперь у него была армия почти в сто тысяч человек. Между тем фракиец вступил в переговоры с киликийскими пиратами, которые крейсировали в это время у берегов Тирренского моря: он спрашивал, не перевезут ли они его войско в Сицилию, обещая им за эту услугу тридцать талантов; это была вся казна гладиаторов, хотя им и приписывались великие грабежи.

Но пираты, согласившись на предложение Спартака и даже получив от Граника, который вел эти переговоры, десять талантов в задаток, в ночь накануне посадки гладиаторов, вероятно устрашенные мыслью о мести со стороны римлян, тайком ушли из Темезы.

В то время как гладиаторы смотрели из своего лагеря на паруса пиратских кораблей, удалявшихся от берега, манипула разведчиков примчалась в лагерь с сообщением о приближении Марка Красса.

Гладиаторы поспешили к оружию и выстроились в боевую линию. Прежде чем легионы неприятеля построились для сражения, первая линия войска Спартака, составленная из шести первых легионов, яростно напала на римлян, внеся в их ряды сильнейшее расстройство.

Во второй линии фракиец расположил четыре легиона, а по краям правого и левого крыла поместил по четыре тысячи кавалеристов.

Два легиона оставались в Темезе, куда Спартак, в случае поражения, решил укрыться со всем своим войском и выждать там благоприятного момента для реванша Вероятно, он уже обдумывал способ, при помощи которого он мог выйти из затруднительного положения.

Прежде чем повести войско в бой, Спартак предупредил начальников шести легионов, из которых состояла первая линия, что в случае, если они будут вынуждены отступить, пусть отступают за вторую линию.

Несколько часов продолжалась схватка. В час пополудни Красе ввел свежие силы и растянул свою боевую линию вправо и влево. Тогда Граник, командовавший боем, дал приказ к отступлению, чтобы не быть обойденным с флангов; это отступление благодаря вниманию и энергии командиров произошло очень быстро и с самым ничтожным расстройством рядов: через интервалы во второй линии первая линия прошла в тыл.

Поэтому, когда римские легионеры бросились преследовать гладиаторов, они их сочли бежавшими, им пришлось столкнуться с линией свежих войск, обрушившихся на них с бешеным натиском и принудивших их отступить с тяжелыми потерями.

Марк Красе был вынужден трубить отбой, двинуть другие легионы и начать новое и еще более упорное сражение. Введя еще два легиона, один — с своего правого фланга, а другой — с левого, он рассчитывал, что обойдет гладиаторский фронт, но кавалерия Спартака, выступив с того и другого фланга, совершенно разрушила замыслы римского полководца.

Тем временем Граник собрал и вновь выстроил в боевой порядок шесть первых легионов и когда Красе приказал двинуться своей кавалерии, Спартак мог отступить в полном порядке за линию, руководимую Граником, которая снова оказалась готовой к сражению с римскими легионами.

Таким образом, сражаясь и отступая двумя линиями попеременно, гладиаторы отошли к вечеру под стены Темезы, так что Марк Красе не мог извлечь никакого преимущества из численного превосходства своих легионов. Ему не осталось ничего другого, как трубить отбой. Остановившись у подошвы холмов, окружающих Темезу, он сказал своему квестору Скрофе:

— Презренный гладиатор, подлый гладиатор, называй его как хочешь… Но надо признать, что у этого проклятого Спартака все качества великого полководца.

— Скажи прямо, — ответил с болью в душе Скрофа, — что Спартак — мужественный, проницательный, безусловно превосходный полководец.

Таким образом закончилось это сражение, длившееся свыше семи часов. Гладиаторы потеряли шесть тысяч убитыми, а римляне — семь.

Это не помешало Крассу, ввиду того, что Спартак отступил и укрылся в Темезе, объявить себя победителем. Он написал Сенату, что надеется закончить войну в двадцать-тридцать дней, что гладиатор заперт и спастись ему не удастся.

Спартак, еще раньше окопавший стены города широкими рвами, был настороже и принимал все необходимые меры обороны. Но втайне он обдумывал план, с помощью которого собирался вырваться из тисков.

Он строго-настрого запретил жителям выходить под каким-либо предлогом из города, ворота и стены которого постоянно охранялись гладиаторами.

Это распоряжение очень испугало жителей Темезы; они уже предвидели все опасности и невзгоды длительной осады; им уже рисовались все ужасы голода.

Спартак воспользовался их страхом и заявил городским властям, что у них есть только один способ избавиться от ужасов осады и голода: как можно скорее собрать все имеющиеся у них корабли, рыбацкие барки, лодки, шлюпки и прочие суда и послать к нему, сколько есть в городе, мастеров, умеющих строить лодки и барки, снабдив их строительным лесом для того, чтобы соорудить небольшой флот, который перевезет войска в Сицилию.

Жители Темезы согласились на это, и вскоре на берегу моря сотни рабочих совместно с тысячами гладиаторов дружно принялись за постройку флота небольших, но многочисленных судов.

Не подозревая о новых планах гладиаторов, Красе отправил гонцов в Фурии, Метапонтум, Гераклию, Тарентум и Брундизиум, с требованием немедленной присылки осадных орудий в большом количестве. Он понимал, что без таранов, катапульт и баллист война затянулась бы надолго.

Через несколько дней после сражения под Темезой Эвтибида одиноко бродила по римскому лагерю. Вдруг ей пришла в голову мысль посетить окрестности города и пробраться, насколько возможно, ближе к вражеским аванпостам; ей хотелось узнать, нет ли какого-нибудь доступа к стенам и нельзя ли попытаться неожиданно проникнуть в город.

Приказав двум рабыням, купленным ею в Тарентуме, приготовить мазь каштанового цвета, она натерла ею руки, лицо и шею; это сделало ее неузнаваемой и совершенно похожей на эфиопку. Затем, надев платье рабыни и собрав свои рыжие волосы под широкую темную повязку, она за несколько часов до рассвета вышла из лагеря с глиняным кувшином на руке. Эвтибида направилась к холму, на вершине которого подымалась стена Темезы. На склоне его находился источник.

Мнимая эфиопка осторожно пробиралась в темноте и, очутившись по соседству с источником, услышала тихое шушуканье и шум от ударов нескольких мечей о щиты. Она поняла, что на страже у этого источника, очевидно, стояла когорта гладиаторов.

Тогда, потихоньку повернув налево, она пошла вдоль холма, чтобы ознакомиться с местностью.

Пройдя около полумили, Эвтибида заметила, что среди темной массы деревьев возвышается какое-то здание. Она всмотрелась и увидела храм.

На миг она остановилась в раздумьи, а затем с решительным видом быстро направилась к этому храму, который, отстоя на значительном расстоянии от городских стен, не мог, по ее мнению, быть занят гладиаторами.

Здание храма было небольшое, но очень изящное, целиком мраморное, дорического стиля. Эвтибида поняла, что этот храм, посвященный Геркулесу Оливариго, не охраняется гладиаторами, и она решила войти в него.

Храм был пуст, и Эвтибида собиралась уже уйти, как вдруг увидела старика в одеянии жреца; весь погруженный в свои мысли, он стоял возле жертвенника, перед которым возвышалась великолепная мраморная статуя Геркулеса с палицей на оливкового дерева.

Гречанка подошла к жрецу, сказала ему на ломаном латинском языке, что она хотела набрать в свой кувшин воды из водоема в храме, и сообщила, что она — рабыня одного местного земледельца, укрывшегося при приближении воюющих в соседней долине, где совершенно нет питьевой воды.

Жрец проводил Эвтибиду к водоему и завел с ней разговор о печальных последствиях этой войны, особенно печальных потому, что пришла в упадок религия — единственный источник процветания народов. Он говорил, что благочестие и поклонение богам всегда были отличительной чертой древних италийцев, к которым поэтому боги были всегда щедры, дарили им свое расположение и покровительство; что теперь распространяются эпикуреизм, пренебрежение к культам богов и насмешки над жрецами и за такое нечестие оскорбленные боги налагают тяжкую и заслуженную кару; все мятежи и войны последних лег, повергнувшие в горе Италию, были очевидным проявлением небесного гнева.

Особенно жаловался старик на печальные последствия осады и запрещения выхода из Темезы: никто не приходил приносить жертвы богу, никто, даже если бы хотел, не мог приносить положенную десятину и дары. Понятно, почему все это огорчало доброго старика: ведь каждое жертвоприношение Геркулесу оканчивалось пирушкой, а жертвы и дары переходили к жрецам.

Словом, тогдашний жрец, как и служители культа всех эпох, всех религий, всех народов, судил о религиозном пыле отупевших и обманутых людей по количеству и качеству приносимых в храм даров.

— Вот уже двадцать дней, как никто больше не заглядывает в храм Геркулеса Оливария, столь почитаемый во всей области луканов и бруццов, — говорил, вздыхая, жрец.

— Хорошо, я скажу своему хозяину, чтобы он, ради неприкосновенности дома и имения, пришел принести жертвы или по крайней мере прислал дары великому Геркулесу Оливарию, — сказала с видом тупого и глубокого убеждения рабыня, коверкая латинскую речь.

— Да защитит тебя Геркулес, добрая девушка, — ответил жрец и тотчас же добавил:

— Набожность чаще всего живет в сердцах женщин. Я только что сказал тебе, что за двадцать дней никто не приходил приносить жертвы нашему богу. Это не совсем верно, так как два раза сюда приходила для жертвоприношения одна девушка из войска гладиаторов, благочестивая и набожная девушка.

Глаза Эвтибиды засверкали радостью, дрожь пробежала по всему се телу.

— А! — сказала она, стараясь преодолеть волнение. — Ты сказал, что одна девушка приходила из вражеского лагеря?..

— Да, девушка, которая носит вооружение и на поясе меч, и оба раза ее сопровождала негритянка, как ты.., но немая, бедняжка, — ее госпожа приказала отрезать ей язык.

Эвтибида притворно содрогнулась от ужаса и после недолгого раздумья сказала, представляясь простой и добродушной:

— Вот даже у врагов.., и то есть почтение к всевышним богам… Да, завтра.., я снова приду сюда.., до рассвета.., так как я боюсь гладиаторов.., и если не сумею убедить хозяина прислать дары непобедимому Геркулесу Оливарию, я принесу сюда свою скромную лепту.

Жрец похвалил ее за благочестивые чувства, обещал ей покровительство Геркулеса, а на прощанье показал тропинку, по которой легче было спускаться и подниматься незаметно.

Радость вероломной гречанки была неописуема — она нашла союзника гораздо лучшего, чем могла надеяться. Продажность и жадность жреца были очевидны: его легко можно было подкупить, и с его помощью, вероятно, удалось бы найти какой-нибудь тайный подступ к стенам. Во всяком случае — и это было именно то, что заставляло сильнее биться ее сердце, — благодаря этому жрецу она причинит Спартаку смертельное горе: убьет его сестру.

Следующей ночью гречанка снова вышла из лагеря, захватив с собой молодого ягненка, двух молочных поросят и четырех белоснежных голубей; по тропинке, указанной ей жрецом, она поднялась к храму Геркулеса. Жрец открыл дверь храма и принял дары бедной рабыни.

Продолжая в течение следующих пяти-шести дней свои прогулки к храму Геркулеса, Эвтибида ловко прощупывала душу Аия Стендидия (так звали жреца) и подготовляла его к тем предложениям, которые она решила ему сделать. Наконец она призналась ему, что она вовсе не рабыня, что она служит у римлян, что Красе щедро вознаградит за услуги и его и остальных жрецов. А требуется от них, чтобы они указали место в стене, где можно было бы произвести неожиданное нападение на город.

Жрец, уже подготовленный к такой беседе, сначала притворился изумленным.

— Так ты не эфиопка-рабыня? Гречанка.., преданная интересам римлян? Ловко же ты притворялась!

— Это была военная хитрость…

— Я не обвиняю тебя. Всевышние боги защищают дело римлян, справедливо прославленных за их благочестие. Жрецы Геркулеса должны быть на стороне римлян, преданнейших почитателей нашего бога, в честь которого они в своих городах воздвигли шесть великолепных храмов.

— Значит, ты поможешь планам Красса? — спросила гречанка, сверкая глазами от радости.

— Постараюсь, сколько могу.., чем только могу… — ответил жрец.

Они быстро пришли к соглашению. Жрец сказал, что хотя он подвергается большим опасностям при попытке войти в город, но тем не менее пойдет туда под каким-либо благовидным предлогом; он надеялся на поддержку со стороны Мирцы: как только та придет в храм, он вместе с ней пойдет в город. Он добавил, что знает тропинку, которая ведет через обрывистые и крутые склоны к одному месту, где стены почти разрушены и откуда, даже если бы это место было сильно укреплено гладиаторами, нетрудно ворваться в город. Эвтибида обещала жрецу десять талантов в счет большого вознаграждения, которое он получит от Красса, когда дело будет сделано.

На следующую ночь, сняв с немалым трудом с лица каштановую краску, Эвтибида оделась в военный костюм, отправилась в храм Геркулеса, но не нашла Аия Стендидия в храме; от других жрецов она узнала, что Мирца накануне приходила принести жертвы Геркулесу, и Аий Стендидий ушел с ней в город.

С сердцем, трепещущим и колеблющимся между надеждой и страхом, ждала Эвтибида целый день, спрятавшись в храме, возвращения жреца. Он пришел к вечеру и рассказал, что место, где стена была разрушена, заново восстановлено Спартаком, который, как предусмотрительный полководец, уже давно обследовал все стены и укрепил слабые места.

Эвтибида была очень огорчена сообщением жреца. Она бесилась и проклинала предусмотрительность Спартака.

Погрузившись надолго в свои мысли, она наконец спросила жреца:

— А Мирца, сестра гладиатора, когда она придет снова в этот храм?

— Но.., я не знаю… — ответил нерешительно жрец, — вероятно.., она придет послезавтра.., в день антимахий — праздника в честь Геркулеса, во время которого в память о бегстве его в женской одежде с острова Коса обычно приносятся в жертву нашему богу женские платья. Сестра фракийца сказала мне, что она намерена придти послезавтра в храм, чтобы совершить такое жертвоприношение с целью испросить покровительство бога оружию восставших рабов и в особенности своему брату!

— А! Юпитер, ты справедлив! Справедлив и ты. Геркулес! Справедливы все боги Олимпа! — подняв глаза к небу с выражением жестокой радости, воскликнула гречанка. — Я отомщу страшнее, чем мстила ему до сих пор. Это будет настоящая кровавая месть!

— О какой мести говоришь ты? — спросил с удивлением жрец. — Ты знаешь, что боги не одобряют и не покровительствуют мести…

— Да, но если эта месть вызвана тяжким оскорблением, если такое оскорбление нанесено без всякого основания… О, тогда, наверно, даже боги неба, не только боги ада, одобряют месть и помогают ей, — сказала Эвтибида. Она сняла с плеч толстую золотую цепь, к которой был привешен ее маленький меч с рукояткой, усыпанной драгоценными камнями, и подала все это Стендидию.

— Не правда ли, Стендидий? — прибавила она в то время как жрец жадными взорами окидывал полученный дар, — не правда ли, справедливая месть угодна и небесным богам?

— Конечно.., когда она справедлива.., когда обида была несправедлива, — ответил тот, — и потом разве месть не была названа радостью богов?

Эвтибида сняла с головы серебряный шлем, обвитый сверху маленькой золотой змейкой с двумя огромными рубинами вместо глаз, и протянула его жрецу.

Пока жрец, жадно сверкая глазами, разглядывал новые драгоценные дары, она продолжала:

— Непобедимому Геркулесу подношу я эти ничтожные вещи, а завтра принесу еще десять талантов… Непобедимому Геркулесу, — и она сильно подчеркнула последние два слова, — для того, чтобы ты помог мне осуществить мою месть.

— Клянусь Кастором и Поллуксом! — воскликнул жрец. — Раз она справедлива.., конечно, надо, чтобы я тебе помог! Клянусь скипетром Прозерпины!

— Ты должен спрятать здесь завтра ночью двух храбрых и верных воинов.

— Здесь?.. В храме?.. Осквернить священное место божественного Геркулеса?.. Подвергнуться риску быть повешенным гладиаторами, если они случайно найдут здесь твоих двух воинов? — сказал, отступив на два шага, жрец.

— Но ведь ты только что обещал помочь мне в моей мести, — сказала Эвтибида.

— Ну, я.., не могу допустить, чтобы та.., чтобы Мирца.., была убита.., когда придет в храм моего бога… Ведь не в этом призвание жреца… Если бы дело шло о том, чтобы захватить ее как пленницу.., и отдать ее тебе…

Зеленые сверкающие глаза Эвтибиды вспыхнули мрачным блеском, загадочная улыбка появилась на ее губах.

— Да, да! — закричала она. — Пленницей.., в моих руках… Так как я.., я сама хочу убить ее, если Спартак не придет отдать мне себя взамен сестры!

— Что ты сделаешь с ней.., я не хочу знать… Я только хочу знать, что моя рука не принимает участия в кровавом преступлении.., что я не участвую в убийстве, — сказал лицемерно жрец. — Я покажу твоим верным воинам место где они должны будут спрятаться.., совсем недалеко отсюда.., у самой дороги.., в роще, которая будто нарочно для этого создана!

— Не сможет ли она убежать оттуда?

— Но раз я Тебе говорю, что роща будто нарочно посажена, чтобы поймать дроздов в ловушку…

— Ну, хорошо.., пусть будет так, как ты хочешь… И пусть успокоится твоя совесть, — сказала с тонкой иронией девушка и тут же добавила:

— Мне пришла в голову прекрасная мысль.

— А именно?

— Чтобы ты, не сообщая об этом своим двум товарищам-жрецам, со мною вместе сошел в долину и сел за стол.., за роскошный стол.., которым я в твоем лице хочу почтить не только жреца Геркулеса Оливария, но и честного человека и настоящего гражданина.

— Клянусь богами! — воскликнул жрец, притворяясь негодующим. — Ты, значит, не доверяешь мне?

— Нет, я не тебе не доверяю.., а угрызениям нечистой совести.

— Но я не знаю, следует ли…

— Нужно ли тебе идти со мной?!. Да. Мне необходимо, чтобы ты помог мне принести сюда пятнадцать условленных талантов… Кажется, я раньше сказала десять?

— Пятнадцать, пятнадцать ты сказала! — поспешно подхватил жрец.

— Во всяком случае, если я даже сказала десять.., то это была ошибка.., так как я ради моей мести приношу богу пятнадцать талантов! Так пойдем вместе, честный Стендидий, ты будешь доволен сегодняшним днем!

Жрец спрятал в укромном месте шлем и меч Эвтибиды и пошел с ней в лагерь римлян.

Марк Красе теперь слишком доверял гречанке, чтобы не позволять ей совершенно свободно уходить и приходить в лагерь, одной или с кем-либо по ее желанию.

В лагере Эвтибида устроила Стендидию роскошный пир, и тот утопил в восьми или десяти чашах превосходного вина горе, причиненное ему недоверием куртизанки.

Тем временем последняя позвала к себе своего верного Ксенократа и переговорила с ним о чем-то вполголоса.

Около полуночи Эвтибида, надев на голову стальной шлем и перекинув через правое плечо ремень, на котором висел небольшой острый меч, вышла из лагеря в сопровождении жреца, который не особенно твердо держался на ногах, так как был сильно пьян.

В нескольких шагах позади Эвтибиды и Аия Стендидия следовали в полном вооружении два раба-каппадокийца, принадлежавшие Марку Лицинию Крассу.

Пока они двигаются по направлению к храму Геркулеса Оливария, заглянем на время в Темезу, где Спартак уже три дня как заготовил многочисленную флотилию. Он ждал темной ночи, чтобы перевезти пятнадцать тысяч гладиаторов, так как множество собранных судов не могло поднять большего числа людей.

Как только зашло солнце, которое весь день было скрыто за серыми и черными тучами, все сгущавшимися на небе, Спартак велел трем легионам, стоявшим лагерем на берегу, тихо собрать палатки и спуститься на суда; затем, дав Гранику все необходимые инструкции, он, едва настал час первого факела, приказал отплыть.

Гладиаторская флотилия, взяв курс в открытое море, в глубокой тишине вышла из Темезы.

Однако ветер — сильный сирокко — дул с берегов Африки и, несмотря на геркулесовские усилия мореплавателей, не позволял им взять курс на Сицилию.

Бешено работая веслами, гладиаторы продвинулись на несколько миль вперед, но после часа пения петухов, так как море стало еще более бурным, Граник пристал к берегу и велел пятнадцати тысячам восставших спуститься на пустынный берег близ Никотеры. Оттуда он немедленно повел их в горы и послал к Спартаку легкое суденышко с центурионом я десятью солдатами для сообщения о случившемся.

Между тем оба каппадокийца, подойдя к храму Геркулеса Оливария с жрецом и Эвтибидой, были оставлены в дубовой роще, находившейся у края дороги, ведущей из города в храм. На небольшом расстоянии от этой рощи стояла вилла, в которой помещался аванпост гладиаторов. Оба каппадокийца слышали по временам, когда в их сторону неслись порывы бешено дувшего ветра, шум шагов и тихий разговор.

— Значит, Эрцидан, нужно сделать все, — говорил шепотом на родном языке один из рабов другому, — чтобы взять эту молодую амазонку живьем.

— Сделаем, Аскубари, — ответил Эрцидан, — если только сумеем…

— Я это тоже говорил.., если сумеем.

— Потому что, сказать откровенно, когда я увижу, что она собирается защищаться мечом или кинжалом, я убью ее двумя ударами; тем более, что если мы слышим отсюда тихий шепот гладиаторов, то они, наверно, услышат крик, который поднимет эта плакса.

— Конечно они услышат, бросятся на нас, и мы погибнем — Ты прав, клянусь Юпитером!., это начинает меня беспокоить. Оба каппадокийца замолчали, погрузившись в тяжелые размышления. Вдруг среди шелеста листьев, вызванного ветром, они очень ясно услыхали шум шагов между кустарниками.

— Кто там? — опросил приглушенным голосом Аскубари, вынимая из ножен меч.

— Кто там? — повторил Эрцидан, подражая своему товарищу.

— Молчите! — произнес женский голос. — Это я… Эвтибида… Я обхожу окрестности… Не заботьтесь о том, что происходит позади вас, наблюдайте за дорогой. — И гречанка скрылась в кустарниках.

Аскубари и Эрцидан долго молчали; наконец первый сказал очень тихо, обращаясь ко второму:

— Эрцидан!

— Ну!

— Надо сообразить, как нам выйти с честью из этого дела, чтобы сохранить в целости свои шкуры.

— Очень хорошо! И ты нашел способ?

— Кажется.

— Ну-ка — Когда маленькая амазонка приблизится, ты и я тихонько возьмем наши луки и в двенадцати или пятнадцати шагах пустим в нее две хороших стрелы, одну — в шею, другую — в сердце… Я ручаюсь, что она тогда не будет в состоянии кричать. Что ты скажешь?

— Браво, Аскубари Это недурно.

А той, другой, мы скажем, что она попыталась сопротивляться.

— Превосходно!

— Так решено? Решено.

И оба каппадокийца, приготовив луки, стояли неподвижно и молча, прислушиваясь к малейшему шуму.

Между тем Эвтибида в беспокойстве блуждала вокруг и в страстном нетерпении ожидала наступления рассвета Часы казались ей вечностью. Много раз доходила она до конца рощи, чуть не к самому аванпосту гладиаторов, и возвращалась обратно Наконец она заметила, что сирокко, бушевавший всю ночь, понемногу совершенно затих. Поглядев на край горизонта, на вершины Апеннинских гор, и заметив, что сгустившиеся там тучи начали слабо окрашиваться в бледно-оранжевый цвет, она глубоко удовлетворенно вздохнула, поняв, что это были первые признаки рассвета.

Тогда она еще раз прошла на дорогу, ведущую к вилле, и осторожно двинулась к аванпосту. Но едва она сделала двести шагов, как приглушенный, грозный голос остановил ее словами:

— Кто там?

Это был патруль гладиаторов, который вышел до рассвета из аванпоста осмотреть окрестности.

Эвтибида не ответила ничего. Повернувшись спиной к патрулю она быстро побежала в сторону рощи.

Патруль, не получив ответа, погнался за нею Очень скоро бегущая и преследователи приблизились к роще, на краю которой с натянутыми луками стояли, спрятавшись, оба каппадокийца.

— Слышишь шум шагов — спросил Аскубари у Эрцидана.

— Слышу.

— Так будь готов — Я готов.

Первые проблески зари начали рассеивать густой ночной мрак, и поэтому оба раба могли заметить маленького воина, быстро к ним приближавшегося, не различая, однако, его лица.

— Это она… — сказал едва внятным голосом Аскубари своему товарищу.

— Да, на ней панцирная туника.., шлем.., и она такого маленького роста, что несомненно, это — женщина.

— Это она... это она…

И оба каппадокийца, прицелившись, одновременно спустили тетиву луков. Две стрелы полетели со свистом: одна вонзилась в шею, а другая, пробив серебряный панцирь, в грудь… Эвтибиды. Раздался долгий, пронзительный крик. Аскубари и Эрцидан тотчас же услышали топот многих бегущих ног.

Громкий голос воскликнул:

— К оружию!

Оба каппадокийца стремглав побежали по направлению к римскому лагерю, а патруль — декан и четыре гладиатора остановились у тела Эвтибиды, которая глухо стонала, отчаянно хрипела, но не могла выговорить ни слова.

Гладиаторы, положив Эвтибиду на краю дороги и прислонив ее спиной к стволу дуба, сняли с ее головы шлем. Увидев распустившиеся по плечам умирающей рыжие густые волосы, они воскликнули в один голос:

— Женщина!

Наклонившись, чтобы разглядеть ее лицо, уже все покрытое предсмертной бледностью, они сейчас же узнали ее и воскликнули разом:

— Эвтибида!..

В эту минуту к дубу подошла манипула гладиаторов и окружила раненую.

— Раз она ранена, значит кто-то должен был ее ранить, — сказал центурион, командовавший солдатами. — Пусть пятьдесят человек поймают убийц, которые не могли уйти далеко.

Пятьдесят гладиаторов побежали к храму Геркулеса Оливария. Остальные, окружив умирающую, стояли с мрачными лицами и в глубоком молчании смотрели на агонию этой несчастной, причинившей им столько бед.

— Эвтибида! Проклятая предательница! — воскликнул после некоторого молчания суровым голосом центурион. — Что ты здесь делала в этот час?.. Кто тебя ранил? Я ничего не понимаю.., но чую с твоей стороны какой-то новый злодейский замысел, жертвой которого случайно стала ты сама.

Из посиневших губ Эвтибиды вырвался мучительный стон, и она сделала руками знак гладиаторам, чтобы они ушли от нее.

— Нет! — закричал центурион, грозя ей рукой. — Ты своим предательством погубила тридцать тысяч наших братьев.., и напоминая тебе о твоих преступлениях, усиливая твои предсмертные муки, мы топим умилостивить их неотмщенные тени.

Эвтибида склонила голову на грудь, и если бы не тяжелые, прерывистые стоны ее, можно было подумать, что она уже умерла.

В это время пятьдесят гладиаторов, посланных вдогонку за каппадокийцами, вернулись назад, ведя за собой Эрцидана, который, будучи ранен стрелой в ляжку, упал и был взят в плен.

Каппадокиец рассказал все, что ему было известно, и тогда гладиаторы поняли происшедшее.

— Что тут случилось? — спросил в эту минуту женский голос. Это была Мирца. Она шла к храму Геркулеса.

— Стрелы, которые эта гнусная Эвтибида приготовила для тебя и которые должны были в этот момент тебя поразить, благодаря вмешательству Геркулеса, пронзили ее, — ответил центурион, уступая Мирце дорогу, чтобы она могла войти в круг, образованный гладиаторами.

Услыхав голос Мирцы, Эвтибида подняла голову и устремила на нее сверкающие ненавистью и отчаянием глаза. Искривив губы, как бы желая произнести какие-то слова, и протягивая руки с растопыренными пальцами, словно намереваясь схватить Мирцу, она с величайшим усилием бросилась всем телом вперед, затем, испустив последний стон, закрыла глаза, ударилась головой о ствол дерева и бездыханной упала на землю.

— На этот раз птицелов сам попал в сеть! — воскликнул центурион. Предложив Мирце и всем остальным последовать за собою, он в молчании удалился от трупа ненавистной предательницы.

Глава 22

Последние сражения. Поражение при Браданусе. Смерть

В то самое время, когда Эвтибида умирала на глазах Мирцы, в Темезу пришло суденышко, с которым Граник послал вести Спартаку.

Фракиец был сильно озадачен известием о высадке Граника на берегах Бруции и долго размышлял, что ему следует предпринять дальше Наконец, повернувшись к Арториксу, он сказал:

— Ладно… Раз Граник находится с пятнадцатью тысячами наших У Никотеры.., переправим туда морем все войско, и там снова, с еще большей энергией, возобновим военные действия.

Он отослал лодку обратно к Гранику с приказом, чтобы флот вернулся следующей ночью в Темезу. В течение восьми ночей фракиец переправил все войско в Никотеру, и все эти ночи, кроме последней, когда он сам отчалил с кавалерией, он приказывал делать вылазки со стороны суши, чтобы отвести глаза римлянам.

Как только флот, увозивший с собой Спартака, Мамилия и кавалерию, удалился на несколько миль от берега, темезинцы поспешили уведомить Красса о случившемся.

Римский полководец был взбешен. Он разразился проклятиями по адресу темезинцев за то, что они побоялись предупредить его каким-либо способом о бегстве Спартака; теперь гладиаторы; вырвавшись из тисков, с еще большим упорством поведут войну, которую он готов был считать оконченной, о чем он даже писал в Рим.

Наложив большой штраф на жителей города в наказание за их трусость, он на следующий день приказал войску сняться с лагеря и повел его к Никотере.

Но Спартак на рассвете того дня, когда прибыл в Никотеру, пустился в путь со всеми своими легионами и остановился только после двадцатичасового марша, расположившись лагерем у Сциллема.

На следующий день он передвинулся в Региум, призывая на своем пути к оружию рабов, и там, заняв превосходные позиции, заставил гладиаторов в течение трех дней и трех ночей работать над устройством рва и заграждений, так что прибывший сюда Красе сразу увидел, что этот лагерь неприступен.

Тогда он решил заставить Спартака принять сражение или сдаться. Он построил колоссальное и чисто римское сооружение, которое, если бы о нем не существовало единогласных свидетельств Плутарха, Аппиана и Флора, могло казаться совершенно невероятным.

Красе увидел, что сама природа местности подсказывала ему способ действия, и принялся строить стену через перешеек, избавляя этим, с одной стороны, от безделья своих солдат, а с другой — отнимая у неприятеля возможность получения продовольствия. В короткий промежуток времени он выкопал ров от одного до другого моря длиною в триста стадий, шириной и глубиной в пятнадцать футов; на краю рва он воздвиг стену необыкновенной высоты и прочности.

Пока сто тысяч римлян трудились над этим титаническим сооружением, Спартак организовал еще два легиона из одиннадцати тысяч сбежавшихся к нему из Бруции рабов и обучал их военному искусству. В то же время он уже обдумывал, как уйти из ловушки, устроенной Крассом.

— Скажи, Спартак, — спросил его на двенадцатый день Арторикс, — разве ты не видишь, что они заперли нас в западню?

— Ты думаешь?

— Но я же вижу стену, которую они кончают строить, и мне кажется, что мы попались.

— И на Везувии бедняга Клод Глабр думал, что поймал меня в мышеловку.

— Но через десять дней выйдет все продовольствие.

— У кого?

— У нас.

— Где?

— Здесь.

— А!.. Но кто тебе сказал, мой милый Арторикс, что через десять дней мы будем еще здесь?

Арторикс замолчал и опустил голову, стыдясь того, что вздумал давать советы предусмотрительнейшему полководцу; а тот, смотря с нежностью на юношу и тронутый его смущением, дружески похлопал его по плечу и сказал:

— Ты хорошо сделал, Арторикс, предупредив меня о положении с нашим продовольствием, но не бойся за нас, мы оставим Красса в дураках с разинутым ртом перед его страшной стеною.

— Однако надо сознаться, что этот Красе опытный полководец!

— Самый опытный из всех, которые сражались за эти три года против нас, — ответил Спартак и после минутного молчания добавил:

— Хотя он нас еще не победил.

— И не победит, пока ты жив.

— Ах, Арторикс, ведь и я — только человек.

— Нет, ты — мысль, ты — мощь, ты — знамя. В тебе воплощается и живет идея: «долой угнетение, счастье обездоленным, свобода рабам!» От тебя исходит свет, покоряющий самых буйных из наших товарищей. Пока ты жив, они всегда будут исполнять твою волю и совершать невозможное, как до сих пор; пока ты жив, они будут проходить по тридцати миль в день, выносить всякие лишения, терпеть голод, сражаться как львы. Погибнешь ты, вместе с тобой погибнет наше знамя, и через двадцать дней война закончится нашим полным уничтожением… Да сохранят тебя боги надолго, чтобы мы достигли окончательной победы!

В этот момент подошел центурион с сообщением, что три тысячи пращников, далматов и иллирийцев, бежавших из римского лагеря, явились к преторским воротам с просьбой принять их в ряды их братьев.

Спартак немного подумал об этой просьбе трех тысяч дезертиров. Затем, потому ля, что сомневался в их искренности, или потому, что не желал дать своим солдатам печальный пример, он отправился к воротам лагеря и сказал пришедшим:

— Покидать свои знамена — дело, заслуживающее порицания и недостойное доблестных воинов; покровительствовать дезертирам и принимать в свои ряды беглецов из вражеского лагеря является делом не только недостойным честного полководца, но и опасным, вследствие пагубного примера для солдат, которые должны были бы принять к себе людей, изменивших своему делу и знамени.

И он им отказал.

Семь дней спустя, перед вечером, деканы и центурионы обошли палатки гладиаторов. Они объявили приказ Спартака, чтобы все, не дожидаясь трубных сигналов и соблюдая полнейшую тишину, снялись с лагеря.

А тем временем кавалеристы, по распоряжению вождя, отправились с топорами в соседние леса, чтобы нарубить деревьев и ночью доставить, их в лагерь в огромном количестве.

В час первого факела Спартак велел зажечь внутри лагеря яркие костры. Затем, под прикрытием дождя и снега, беспрерывно падавших, уже два дня, в глубокой темноте бесшумно выступил он к тому месту Крассова рва, у которого не была еще воздвигнута стена. Здесь он приказал бросать в ров все стволы и ветви, заготовленные его кавалеристами, а сверху шесть тысяч легионеров уложили шесть тысяч заранее заготовленных мешков с землей. Заполнив таким образом обширный участок рва, он велел своим легионерам пройти втихомолку по этому мосту, а потом безостановочно идти дальше, невзирая на дождь, вплоть до Каулония.

Сам он с кавалерией остался, спрятавшись в лесу близ вражеского лагеря. В полдень наступившего дня он обрушился на два легиона Красса, которые направлялись в окрестности за провиантом, в полчаса уничтожил свыше четырех тысяч римлян и умчался по направлению к Каулонии.

— О!.. Клянусь всеми богами ада! — зарычал Марк Красе, узнав о случившемся. — Да что же это за человек?.. Я запираю его в железном? кольце, он убегает; я разбиваю его, он собирает новые войска и нападает на меня еще более сильным, чем раньше; я сообщаю, что война приходит к концу, он разжигает ее еще сильнее!.. Клянусь душами умерших! Это злей призрак! Это вампир, который с каждым часом все больше жаждет крови! Это волк-оборотень, питающийся резней и убийством!

— Нет, это просто великий полководец, — возразил молодой Катон, который за строгое соблюдение дисциплины, за выносливость и за доблесть был произведен в контуберналии Красса.

Марк Лициний, не помнивший себя от гнева, взглянул на юношу злыми глазами и, казалось, хотел ответить очень резко, но затем, успокоившись, сказал:

— Пожалуй, ты прав, смелый юноша, — Если смелость состоит в привычке всегда говорить правду, то ни Персей, ни Язон, ни Диомед и никакой другой человек на свете не был смелее меня, — гордо сказал Катон.

Замолчал Красе, молчали Скрофа, Квинт, Мумми и остальные начальники. Все были погружены в тяжелые думы. Наконец Красе проговорил, словно вслух продолжая свою мысль:

— Мы можем преследовать его, но не догнать; он передвигается как борзая собака или олень, а не как человек! А если он теперь, имея восемьдесят тысяч солдат, бросится на Рим?.. Ах, клянусь богами! Какая неожиданность! И какая опасность! Что делать, чтобы помешать, ему?.. Что делать?..

Все высказались за то, что Красе должен обо всем написать Сенату, не скрывая, что война стала еще более упорной и грозной, чем раньше, что для быстрой ликвидации ее необходимо двинуть против гладиатора кроме армии Красса также и возвращающиеся в Рим армии Кнея Помпея и Луция Лициния Лукулла. Окруженный тремя армиями в сто тысяч человек каждая, с лучшими полководцами республики во главе, Спартак будет раздавлен в несколько дней; только при этом условии может быть закончена позорная война.

Хотя Крассу было очень неприятно писать такие вещи, однако он был вынужден отправить в Рим послание, составленное в таком духе. Снявшись с лагеря, он двинулся со своим войском по следам Спартака.

Фракиец решил идти через горы и из Каулонии, быстрейшими дневными переходами, направился к горам Никастра и Полиластра.

Когда войска Спартака пришли к Полцкастру, Кай Ганник, человек упрямого и мятежного характера, поднял бунт в лагере, привлек на свою сторону пять легионов, громко заявляя, что надо сперва разбить Красса, а потом двигаться на Рим. К нему присоединился Каст. Угрозы и увещевания Спартака были бессильны Бунтовщики покинули гладиаторский лагерь и расположились в десяти милях от Спартака Спартак, не имея мужества оставить их на верный и полный разгром, ожидал, что благоразумие возьмет верх и мятежники вернутся; из-за этого он терял время и все то расстояние, на которое он опередив Красса.

Последний двигался очень быстро. Он догнал через несколько дней легионы Кая Ганника возле возвышенности у Поликастра и тотчас же стремительно атаковал их Тридцать тысяч гладиаторов бились с величайшим мужеством, но без быстрой помощи со стороны Спартака были бы несомненно искрошены в куски С появлением фракийца сражение стало бурным и ожесточенным, и только ночь развела сражавшихся; ни та, ни другая сторона не уступила ни пяди пространства Гладиаторы потеряли в этом сражении двадцать тысяч убитыми, римляне — десять тысяч.

В ту же ночь войска гладиаторов, которые численностью были слабее Неприятеля, ушли из лагеря и, убедив непокорных следовать за ними, направились в Бизияьян Спартак старался убедить Кая Ганника и Каста не разъединяться и избегать пока сражения с Крассом; он надеялся разбить его, сперва утомив маршами и маневрами.

Казалось, что речь Спартака несколько успокоила Каста и Ганника, которые не только не питали к нему враждебных чувств, но напротив, уважали его и восхищались им; они не могли лишь выносить узду дисциплины и безрассудно жаждали сразиться с врагом.

Три дня Спартак укрываться на горе близ Бизиньяна затем в одну ураганную ночь, скользя по обрывистым тропинкам, еще раз в полнейшей тишине скрылся от Красса и форсированным маршем направился в Кларомонту.

Спустя восемь дней Красе догнал гладиаторов и занял позиции с таким расчетом, чтобы снова запереть Спартака на горе, где последний устроил лагерь. Здесь Ганник и Каст вновь отделились от фракийца и расположились со своими двумя легионами всего в шести милях от места, где находился Спартак.

Два дня провел Красе, знакомясь с местностью и позициями неприятеля. На третью ночь он приказал одному легиону занять холм, заросший деревьями и кустарником, оставаться там под прикрытием и напасть с тыла на Ганника и Каста, когда Скрофа с тремя легионами атакует их с фронта. Красе надеялся уничтожить эти двенадцать тысяч гладиаторов а течение одного часа, прежде чем Спартак придет к ним на помощь, а затем завязать сражение с самим Спартаком. Войско гладиаторов после потерь, понесенных ими в сражении при Поликастре, насчитывало только семьдесят тысяч. После уничтожения легионов Ганника оно уменьшится до пятидесяти восьми тысяч. Поэтому Красе был убежден, что окружит его своими девяноста тысячами.

Ливии Мамерк, командовавший посланным в засаду легионом, привел своих солдат на указанный холм с такой осторожностью, что Ганник и Каст ничего не заметили; так как Мамерк предвидел, что блеск оружия на солнце может открыть неприятелю присутствие его солдат, он приказал им покрыть шлемы и латы ветками.

С тревогой и нетерпением ждал Мамерк следующего дня, назначенного дли нападения на неприятеля, но несчастный случай нарушил планы римлян. У подошвы этого холма находился маленький храм Юпитера. Храм был покинут, но Мирца узнала о нем и решила принести здесь жертвы отцу богов.

Мирца, обожавшая своего брата, ежеминутно обуреваемая страхом за, него, не пропускала случая приносить жертвы богам, призывая на Спартака их благосклонность.

В этот день Мирца в сопровождении своей верной Цетул направилась в храм Юпитера, ведя за собой белого козленка, чтобы принести его в жертву всевышнему богу.

Подойдя ближе к храму, Мирца увидела по другую сторону холма сидевших на черточках и лежавших на траве римских солдат. Мирца бесшумно повернула обратно и, быстро пройдя ложбину, зашла в лагерь Ганника и Каста предупредить их о засаде, затем вместе с эфиопкой побежала уведомить Спартака.

Еще за час до полудня Кай Ганник вывел оба свои легиона из палаток и напал на римлян. Мамерк мужественно встретил неожиданное нападение и тотчас же послал контуберналия за помощью к Крассу.

Вскоре к месту битвы явились почти одновременно со всеми своими силами Спартак и Марк Красе. Началось сражение несравненно более ожесточенное, чем все другие: лишь ночной мрак, спустивший на ряды бойцов, положил конец битве. У римлян было свыше одиннадцати тысяч убитых, а у гладиаторов — двенадцать тысяч триста, в том числе храбро сражавшиеся Ганник, Каст и Индутиомар, все трое — начальники легионов.

Через четыре часа после сражения Спартак, собрав своих, продолжал путь к Петелинским горам, выбирая крутые тропинки среди лесов и обрывов.

Красе, оставшись хозяином поля битвы, велел сжечь трупы римлян и к величайшему удивлению увидел, что из двенадцати тысяч трехсот гладиаторов, павших в этом сражении, только двое были ранены в спину, все же остальные погибли, сражаясь лицом к врагу.

После этого сражения Красе раскаялся в том, что написал Сенату, прося помощи Помпея и Лукулла; истощение сил гладиатора было его заслугой, а слава окончания войны будет приписана другим полководцам. Он решил покончить с мятежниками раньше, чем вернется в Италию Лукулл, и прежде чем Помпей, уже прибывший в Рим со своим войском, выступит в Луканию.

Поэтому, отдав под начальство Скрофы шестьдесят тысяч человек, он приказал ему преследовать Спартака, не давая ему ни отдыха, ни покоя, а сам с остатками своего войска направился в Фурии и оттуда в Потенцию, рассылая во все стороны своих вербовщиков, обещая богатое вознаграждение всем, кто поступит к нему в армию.

Скрофа всячески затруднял отступление Спартака, завязывал схватки с его арьергардом, добивался частичных успехов и захватывал в плен небольшие группы гладиаторов, которых потом вешал на деревьях вдоль дороги.

Из Кларомонта, огибая холмы, Спартак направился к Гераклее.

Но, достигнув берега Казуентуса, он увидел, что река вздулась от недавних дождей и превратилась в бурный поток. Переправа была невозможна. В это время нагнавшая его римская кавалерия стремительно напала на хвост колонны гладиаторов.

Спартак пришел в ярость. Выстроив свои легионы, он сказал им, что в этом сражении нужно или победить или всем погибнуть, так как в тылу у них река, недоступная для переправы. Затем он с необыкновенной стремительностью обрушился на неприятеля.

Натиск гладиаторов был так яростен, что через два часа римляне обратились в бегство, и гладиаторы, свирепо их преследуя, уничтожили свыше десяти тысяч легионеров. Гладиаторов пало всего около восьмисот. Паника среди римских солдат была столь велика, что, пробежав второпях мимо Акри, они остановились только, когда очутились внутри стен города Фурии…

Красе, узнав о поражении, понесенном Скрофой, поспешил из Потенции в Фурии со своим войском, увеличившимся благодаря новобранцам до тридцати восьми тысяч. Осыпая упреками солдат Скрофы, он пригрозил им новой децимацией, если они еще раз обратятся в бегство.

Пробыв в Фуриях несколько дней. Красе пустился по следам гладиаторов, которые, по уверению его разведчиков, расположились лагерем у берега реки Брадануса, недалеко от Сильвия.

Через несколько дней после сражения со Скрофой к Спартаку прискакали из Рима три гладиатора, которые передали ему письмо вт Валерии Мессалы.

Спартак побледнел и приложил правую руку к груди, как бы для того, чтобы сдержать сильное биение сердца. Отпустив гладиаторов и приказав, чтобы о них позаботились, он развернул папирус и прочел следующее:

Непобедимому и доблестному Спартаку Валерия Мессала славы и здоровья

«Враждебная судьба и враждебные божества не пожелали защитить твое благородное предприятие, которому ты, возлюбленный мой Спартак, отдал все сокровища своей благороднейшей души. Хотя победа, благодаря твоей сверхчеловеческой доблести и проницательности, три года развевала ваши знамена свободы, ты не сможешь преодолеть враждебный рок и римское всемогущество, так как против тебя вызван из Азии Лукулл, и в момент, когда я пишу, Помпей Великий, вернувшись из Испании, выступает со всем своим войском в Самниум. Уступи, Спартак, уступи и сохрани свою жизнь для моей пламенной, неугасаемой любви, сохрани себя для ласк нашей любимой малютки Постумии, которая останется сироткой, если ты будешь упорно продолжать войну, ставшую теперь безусловно безнадежной.

Женщина, которую любит Спартак, не может, не должна и не будет советовать ему совершить малодушный поступок. Сложив оружие после того, как ты привел в трепет Рим, после того, как ты покрыл свое имя славой и лаврами стольких блестящих побед, ты не сдаешься из страха перед твоими врагами, — ты уступаешь непреодолимому року. Власти рока не может сопротивляться никакая человеческая сила, о нее всегда разбивались усилия самых могучих людей, каких только знала история, — Кира и Пирра, Ксеркса и Ганнибала.

Прежде чем на арену войны прибудет Помпей, сдайся Крассу. Чтобы не уступить славу победы над тобой своему сопернику, он, наверно, согласится на почетные для тебя условия.

Оставь это предприятие, ставшее теперь неосуществимым, укройся в моей тускуланской вилле, где тебя ожидает любовь самая чистая, самая нежная, самая пылкая, самая преданная; там ты радостно проведешь свою жизнь в беспрерывных восторгах счастья, неведомый людям, любимый муж и отец.

О Спартак, мой Спартак, несчастная женщина умоляет тебя, несчастная мать тебя заклинает; твоя дочь, слышишь, Спартак, твоя бедная дочь со мной у твоих ног, обнимает твои колена, покрывает поцелуями и слезами твои руки, умоляет тебя, чтобы ты сохранил для нас свою драгоценную жизнь, которая нам дороже всех сокровищ мира.

Рука моя дрожит, покрывая письмо этими строчками, рыдания душат меня, и горячие слезы, текущие из моих глаз на папирус, во многих местах вытравят написанное мною.

О Спартак, Спартак, пожалей свою дочь, пожалей меня, слабую я несчастную женщину, которая умрет от отчаяния, от печали, если ты умрешь…

О Спартак, пожалей меня, так сильно тебя любящую, боготворящую я почитающую тебя больше, чем могут быть почитаемы и боготворимы всевышние боги! О Спартак, пожалей меня…

Валерия»

Читая письмо, Спартак плакал. Слезы, ручьями струившиеся по его лицу, падали на папирус и сливались со слезами, которые пролила Валерия. Кончив читать, он поднес письмо к губам и стал покрывать его бессчетными поцелуями. Затем руки его опустились, и сжав их, он долго стоял, опустив в землю глаза, полные слез, погруженный в нежные и грустные думы.

Кто знает, где в это время были его мысли?.. Кто знает, какие нежные призраки стояли перед его глазами?… Кто знает, каким милым видением в этот момент он упивался?..

Внезапно придя в себя, он вытер глаза, снова поцеловал папирус и, сложив его, спрятал на груди; затем, надев панцирь и шлем, опоясавшись мечом и взяв щит, позвал контуберналия и приказал приготовить себе коня и отряд кавалерии.

Четверть часа спустя, переговорив предварительно с Граником, он выехал галопом из лагеря во главе трехсот кавалеристов.

Через несколько минут после отъезда Спартака вернулась в его палатку Мирца в сопровождении Арторикса.

Юноша умолял и заклинал девушку открыть ему причину, мешающую ей стать его женой.

— Но я не могу, я не могу больше жить так! Поверь мне, Мирца, — сказал галл, — что в этой любви, в этой страсти нет больше ничего человеческого: она стала огромной, стала властительницей всех моих чувств, госпожой моей души. Если я узнаю, кто оспаривает тебя у меня, кто запрещает тебе быть со мной, может быть.., кто знает?., придется мне убедиться в этой непреодолимой необходимости, и я соглашусь признать эту невозможность и покорюсь неумолимости моей судьбы. Но зная, что я любим тобою я не могу добровольно отказаться от блаженства, покориться и молчать.

Бедная Мирца, потрясенная его словами, была охвачена чувством невыразимой печали.

— Арторикс, — сказала она голосом, сдавленным рыданиями, — Арторикс, я умоляю тебя именем твоих богов, я тебя заклинаю твоей любовью к Спартаку, не настаивай больше, не требуй от меня ничего! Если бы ты понимал муки, которые причиняешь мне, если бы ты мог видеть страдания, которые вызываешь во мне, поверь, Арторикс, ты бы не спрашивал больше.

— Ну, так выслушай меня, Мирца, — сказал галл, потеряв от страсти самообладание. — Я не в силах жить долее в атом состоянии безнадежности. Если ты мне не откроешь эту тайну, я готов умереть, так как не могу, не в силах терпеть такую страшную пытку! И пусть поразит в этот момент Спартака своими молниями всемогущая Тарана, если я не убью себя здесь, на твоих глазах!

Арторикс выхватил из-за пояса кинжал и поднял клинок, готовясь поразить себя в сердце.

— Ах, нет… Ради всевышних богов! — воскликнула Мирца, с мольбой протягивая руки к Арториксу. — Нет!., не убивай себя!.. Пусть лучше я опозорю себя.., перед тобой.., пусть лучше я.., потеряю твое уважение, чем увижу тебя мертвым… Арторикс.., я не могу быть твоей, потому что я не достойна тебя…

Она разразилась слезами и, закрывая лицо руками, продолжала, прерывая слова рыданиями:

— Рабыня.., под кнутом хозяина.., сводника.., под пыткой раскаленными розгами я стала продажной женщиной.

Она остановилась на мгновение, потом едва слышным голосом прибавила.

— Я была.., куртизанкой!

И снова разразилась горьким плачем, наклонив голову и закрыл руками лицо.

Глаза Арторикса засверкали неудержимым гневом. Подняв к небу руку, вооруженную кинжалом, он крикнул громовым голосом:

— О, да будут прокляты эти бесчестные торговцы человеческим телом! Да будет, проклято рабство!

Да будет проклята людская жестокость!

Потом, бросившись к ногам Мирцы, схватил ее руки и покрывая их поцелуями, он с искренним выражением любви воскликнул;

— О, не плачь.., моя любимая.., не плачь! Что же? Разве ты менее чиста из-за этого? Менее прекрасна в моих глазах, невинная жертва варварства римлян? Они могли совершить насилие над твоим телом, они не могли осквернить чистоты твоей души!

— О, дай, дай мне спрятаться от себя самой! — сказала девушка, отнимая руки и снова закрывая ими лицо. — Дай мне уйти от своего взора, который я не могу больше выносить… — и, быстро отойдя в глубь палатки, она бессильно упала на руки Цетул.

Арторикс стоял некоторое время, устремив ей вслед взгляд, полный любви, потом вышел из палатки, испустив вздох удовлетворения: препятствие, которое Мирце казалось непреодолимым, совсем не было таким в его глазах.

На другой день рано утром Марку Крассу, который расположился лагерем в Оппидиуме, была подана дощечка, доставленная послом Спартака. Дощечка была написана по-гречески, и Красе прочел на ней следующие слова:

Марку Лицинию Крассу — императору от Спартака

Привет

«Мне необходимо переговорить с тобой. В десяти милях от твоего лагеря и в десяти от моего, на дороге из Оппидиума в Сильвий есть маленькая вилла, собственность Тита Оссилия, патриция из Венузии. Я нахожусь там с тремя стами моих всадников. Желаешь ли ты придти гуда с таким же количеством твоих людей? Я пришел с честным намерением и во всем доверяюсь твоей чести.

Спартак»

Красе тотчас же принял предложение гладиатора я приказал передать послу, что через четыре часа он. Красе, будет на свидании в назначенном месте; и как Спартак вверяет себя его чести, так и он полагается на честь Спартака.

Через три с половиной часа, за два часа до полудня. Красе прибыл на виллу Тита Оссилия во главе отряда кавалерии.

У ворот виллы его встретили Мамилий, который сопровождал Спартака, центурион и десять декурионов отряда.

Его провели со всеми знаками почтения через переднюю дворца, через атриум и коридор в маленькую картинную галерею. У входа, на шум шагов пришедших, показался Спартак, который, сделав своим знак удалиться, сказал, поднеся к губам правую руку в знак привета:

— Привет тебе, славный Марк Красе!

И отступил вглубь галереи, чтобы дать войти вождю римлян, который, отвечая на приветствие, сказал, входя в залу:

— Привет и тебе, доблестный Спартак!

Оба полководца созерцали друг друга в молчании.

Гладиатор был выше патриция; при сравнении со стройными и в то же время мужественными формами его атлетической фигуры сразу бросалась в глаза очень заметная уже тучность Красса.

В то время как Спартак рассматривал резкие и строгие линяя костистого, смуглого, чисто римского лица Красса, его короткую шею, широкие плечи и кривые ноги, возле колен слегка выгнутые наружу, Красе любовался величавостью, гибкостью и безукоризненной красотой геркулесовских форм Спартака, благородством его высокого лба, блеском глаз и честностью, которая сквозила во всех чертах его прекрасного лица.

Красе не мог отделаться от чувства глубокого восхищения, которым он против своей воли был охвачен при виде этого человека.

Первым прервал молчание Спартак — Скажи, Красе, не кажется ли тебе, что эта война затянулась слишком долго?

Римлянин минуту поколебался, потом сказал:

— Затянулась, и очень.

— Тебе не кажется, что мы могли бы положить ей конец? — спросил снова гладиатор.

Желтовато-серые глаза Красса, наполовину прикрытые веками, оживились, метнув луч света, и он сейчас же ответил:

— Но каким образом?

— Заключив мир.

— Мир? — с изумлением воскликнул Красе.

— А почему нет?

— Но.., потому что.., каким образом можно было бы заключите этот мир?

— Клянусь Геркулесом!.. Как заключается всегда мир между двумя воюющими сторонами.

— Да?! — воскликнул Красе с иронической улыбкой. — Как заключают мир с Ганнибалом, с Антиохом, с Митридатом…

— А почему нет? — спросил с тонкой иронией в голосе Спартак.

— Потому что… — отвечал с презрением и в то же время со смущением предводитель римлян, — потому что.., разве вы воюющая сторона?

— Мы — союз многих народов, воюющих против римской тирании.

— Клянусь Марсом Мстителем! — иронически воскликнул Красе, заложив левую руку за золотую перевязь. — А я-то думал, что вы — наглая толпа презренных рабов, взбунтовавшихся против своего законного господина.

— Да, но с одной только поправкой, — ответил спокойно Спартак, — мы не презренные, нет! Мы — рабы вашего несправедливого и незаконного самоуправства, но не презренные. Относительно законности вашего права над нами лучше мы не будем говорить.

— Словом, — сказал Красе, — ты хотел бы заключить мир с Римом, как если бы ты был Ганнибал или Митридат? Какие провинции ты хочешь? Сколько требуешь за военные издержки?

Искра негодования блеснула в глазах Спартака, и кто знает, что ответил бы он Крассу, если бы не спохватился во-время. Приложив левую руку к губам, как бы заткнув себе рот, проведя правой несколько раз по лбу, он ответил:

— Я пришел не спорить с тобой, не оскорблять тебя и не выслушивать твои оскорбления.

— А не кажется тебе оскорбительным для величия римского народа предложение заключить мир с восставшими рабами и гладиаторами? Надобно родиться не на берегах Тибра, чтобы не понять всей оскорбительности подобного предложения. Ты, к твоему несчастью, рожден не римлянином, хотя ты этого заслуживал бы, Спартак — клянусь тебе! — и не можешь оценить в достаточной степени всю тяжесть обиды, которую ты мне нанес.

— А тебе чрезмерная гордость, присущая от рождения латинской расе, не позволяет понять оскорбление, которое ты наносишь, если не мне и моим товарищам по оружию, то природе и высшим богам, когда ты рассматриваешь все народы на земле, как презренные расы, более подобные животным, чем людям.

Снова воцарилось молчание.

После нескольких минут размышления Красе поднял голову и сказал, глядя на Спартака:

— Ты уже обессилен, не способен дальше сопротивляться, ты просишь мира. Хорошо, каковы твои условия?

— У меня шестьдесят тысяч людей, и ты знаешь, и Рим знает, как они сильны и мужественны… В Италии миллионы рабов стонут в ваших цепях и пополняют постоянно солдатами мои легионы. Война продолжается уже три года и будет продолжаться еще десять и сможет стать пламенем, которое спалит Рим. Я устал, но я не обессилен.

— Ты забываешь, что Помпей идет к Самниуму с легионами, которые победили Сертория, и что Лукулл высадится на днях в Брундизиуме во главе легионов, сражавшихся против Митридата.

— Ах, и Лукулл также! — воскликнул Спартак. — Боги! Какую честь оказывает Рим гладиаторам!

И, помолчав минуту, прибавил:

— Но каковы твои условия, если ты соглашаешься на какой-либо мир?

— Ты и сто человек твоих, по твоему выбору, уйдете свободными. Остальные сдадутся безусловно; Сенат решит их судьбу.

— А те… — начал Спартак, но Красе перебил его, продолжая:

— Или же, если ты устал, то уйди от них. Ты получишь свободу, гражданство, чин квестора в ваших войсках. Без твоего мудрого руководства они придут в расстройство и в восемь дней будут совершенно разгромлены.

Пламенем вспыхнуло лицо Спартака. Нахмурив брови, с угрожающим видом он сделал шаг по направлению к Крассу, но, сдержавшись, ответил дрожащим от гнева голосом:

— Бегство?.. Измена?.. Этим условиям я предпочитаю смерть рядом со всеми моими товарищами на поле битвы. И двинувшись к выходу, сказал:

— Прощай, Маркс Красе.

Но дойдя до порога, остановился и, обернувшись к римскому вождю, спросил:

— Я увижу тебя в первой схватке?

— Увидишь.

— Сразишься со мной?

— Сражусь с тобою.

— Прощай, Красе.

— Прощай.

Спартак вышел во двор виллы, вскочил на коня, приказав провожатым следовать за ним, и галопом помчался к лагерю.

Едва достигнув его, он приказал собрать палатки и, перейдя вброд Браданус, двинулся к Петелии; прибыв туда к ночи, он расположился лагерем.

Но на заре его разведчики привели ему римского декуриона, взятого ими в плен. Он ехал к Крассу вестником от Лукулла, войска которого высадились в Брундизиуме.

Для Спартака исчезла всякая надежда на спасение. Единственным выходом был отчаянный бой, если возможно — победа над Крассом; от этого зависела теперь его судьба.

Поэтому он направился обратно к Браданусу и расположился лагерем на расстоянии одной мили от левого берега. В лагере на правом берегу, где он находился днем раньше, стояло теперь войско Красса.

В течение ночи Красе переправил свое войско на левый берег реки и приказал стать лагерем в двух милях от лагеря гладиаторов, Занималась заря, когда четыре римских когорты углубляли ров для своего лагеря. Три когорты гладиаторов, шедшие в лес за дровами, смело напали на них.

На крики своих собратьев по оружию выскочили из-за вала все римские воины легиона, расположенного поблизости.

Гладиаторы, находившиеся в лагере, услышав звон оружия, поднялись на частокол и увидели бой. Они толпами поспешили на помощь. В одно мгновение завязалась схватка.

Спартак в это время свертывал папирус, на котором он написал письмо Валерии. Заклеив его воском и припечатав медальоном, он вручил его одному из трех гладиаторов, присланных ею и стоявших сейчас в палатке фракийца в ожидании его приказаний. Он сказал ему:

— Вверяю вам это письмо для вашей госпожи, которую вы так любите…

— Мы любим также и тебя. — сказал, прерывая его, гладиатор, получивший письмо.

— Благодарю вас за это, добрые братья, — ответил Спартак и прибавил:

— Уединенными дорожками, непроходимыми тропинками, со всей осторожностью идти днем и ночью и доставьте ей письмо. Если, к несчастью, с одним из вас что-нибудь случится, письмо возьмет другой. Сделайте все, чтобы письмо к ней попало. А теперь идите, и пусть боги вам сопутствуют!

Три гладиатора вышли из палатки Спартака и он, провожая их, сказал:

— Выходите через декуманские ворота…

В этот момент он услышал шум начавшейся битвы и побежал взглянуть, что случилось. То же сделал и Красе, решившись вступить в последний бой с неприятелем. Оба полководца построили свои легионы в боевой порядок.

Спартак, обходя войска по фронту, говорил солдатам:

— Братья, от этого сражения зависит исход всей войны. С тыла идет на нас Лукулл, высадившийся в Брундизиуме, с правого фланга нам угрожает Помпей, который находится уже на пути в Самниум, перед нами Красе. Сегодня нужно или победить или умереть. Надо или уничтожить войско Красса, чтобы броситься потом на Помпея, или погибнуть всем, как подобает людям храбрым, одержавшим столько побед над римлянами. Наше дело свято и справедливо и не умрет с нами. Путь к победе ведет по крови: только благодаря самоотвержению и жертвам торжествуют великие идеи. Мужественная и почетная смерть лучше постыдной и гнусней жизни. Погибнув, мы оставим нашим потомкам окрашенное нашей кровью наследство мести и победы, знамя свободы и равенства. Братья, не отступать ни на шаг! Победа или смерть!

Так он сказал и, когда ему подвели прекрасного черного, как эбеновое дерево, его нумидийского коня, он обнажил меч и, вонзив его в грудь коня, воскликнул:

— Сегодня мне не нужно коня: если я буду победителем, я возьму любого коня у врагов, если буду разбит, мне никогда он уже не понадобится.

Слова и поступок Спартака показали гладиаторам, что этот бой будет последним; громко приветствуя его, они требовали, чтобы он скомандовал атаку.

И Спартак дал знак. Громко протрубили трубы и букцины. Гладиаторы ринулись на врага.

Как поток, вздувшийся от дождя и снега, бешено низвергаясь с гор, наводняет окрестности, все опрокидывая и разрушая на своем пути, так на римлян обрушились гладиаторы.

Под этим страшным ударом легионы Красса заколебались и начали отступать.

Спартак бился в первой линии в центре сражения, совершая мечом чудеса силы и мужества. Увидев колебание неприятельских легионов, он приказал трубить условный сигнал Мамилию.

Мамилий, находившийся со своими восемью тысячами коней сзади пехоты, услышав сигнал, пустил коней в галоп к левому крылу гладиаторов. Объехав его больше чем на две стадии вперед, он развернул свои части и, поворотив их направо, во весь опор помчался на фланг римлян.

Но Красе, внимательно следивший за линией сражения и ободрявший колеблющиеся легионы, приказал Квинту идти навстречу вражеской коннице; с изумительной быстротой развернулись десять из пятнадцати тысяч римских кавалеристов, и Мамилий, предполагавший обрушиться на правый фланг Красса и захватить его врасплох, встретил превосходные силы неприятельской конницы, с которой должен был завязать жесточайший бой.

В то же время Муммий с четырьмя легионами стремительно бросился в обход правого фланга гладиаторов. Граник тотчас же вывел два последних легиона из резерва и в свою очередь напал на Муммия.

Численное превосходство римлян было слишком заметным в этой отчаянной борьбе. Римские легионы, сражавшиеся с гладиаторами в центре, продолжали отступать и уже пустились было бежать, но Красе с тремя последними легионами своего резерва подошел туда и приказал расстроенным войскам очистить место. Они в четверть часа, отступив направо и налево, дали место новым когортам, которые под предводительством самого Красса и трибуна Мамерка яростно бросились на Спартака.

И бой, еще более страшный и упорный, вновь разгорелся в центре; в это время остальные пять тысяч римских всадников обошли с левого фланга конницу Мамилия и напали на нее с тыла.

Конница была опрокинута и смята. Несмотря на искусство и энергию Граника и нечеловеческие усилия доблестных гладиаторов на крайнем правом фланге, Муммию удалось обойти их.

Теперь уже не надежда на спасение и победу воодушевляла гладиаторов, но жажда дорого продать жизнь, желание мести, решимость отчаявшихся людей.

Сражение превращалось в кровавую, зверскую резню.

Правый и левый фланг гладиаторов, преследуемые и окруженные, далеко отступили, только центр, где храбро сражался Спартак и недалеко от него — Арторикс, сопротивлялся неприятелям.

Граник, увидев, что его легионы разбиты, бросился в самую гущу схватки и, убив собственноручно трибуна, двух деканов и восемь или десять солдат, истек кровью, пронзенный двадцатью мечами, Македонянин Эростен, начальник десятого легиона, покрытый ранами, мужественно пал рядом с ним.

Конница, смятая и совершенно разгромленная, видела, как упал, пораженный десятью стрелами, их доблестный начальник Мамилий.

Наступил вечер. Но гладиаторы, обессиленные, раненые, истекающие кровью, не переставали сопротивляться врагу. Они дрались уже не как храбрейшие люди, а как дикие звери.

Спартак не отступил ни на шаг. Наоборот, во главе тысячи своих, он врезался клином в ряды шестого римского легиона, который, хотя и состоял из ветеранов, все же не мог противостоять его натиску; все время он звал Красса, сражавшегося недалеко от того места, где был фракиец.

Трибун Мамерк, который с толпою храбрецов Мария и Суллы бросился на Спартака, был тотчас им убит. От быстрых, неотразимых ударов фракийца в несколько мгновений пали два центуриона и восемь или десять деканов, желавших показать солдатам, как нужно отражать эти удары, — они лишь могли научить их встречать смерть.

Сумерки уже сгущались над полем сражения, а римляне, окончательно победившие, вынуждены были еще драться. Вскоре взошла луна, чтобы осветить своими бледными лучами эту ужасную картину кровавой бойни.

Более тридцати тысяч гладиаторов и восемнадцати тысяч римлян лежали на обширной равнине. Битва была уже закончена, и небольшие группы гладиаторов, спасшиеся от гибели, усталые и обессиленные восьмичасовой битвой, беспорядочно бежали по направлению к ближайшим холмам и горам.

Только в одном месте продолжалась яростная, кровопролитная схватка.

Это было в центре, где тысяча воинов, следуя примеру Спартака, сражалась с неослабевающей силой.

— Красе!.. Где ты?.. — кричал Спартак время от времени голосом хриплым и прерывающимся. — Ты обещал сразиться со мной… Красе, где ты?..

Уже два часа назад Спартак приказал увести подальше от сражения Мирцу; ее увлекли всю в слезах, чуть ли не силой.

Прошел еще час. Спартак, щит которого был изрешечен дротиками, видел, как упали последние его два товарища — Вибсальд и Арторикс; последний, пронзенный стрелой в грудь, повалился на землю, крикнув с нежностью своему другу:

— Спартак!., в Элизиуме.., увижу тебя.., среди… Один против семисот или восьмисот врагов, сомкнувшихся вокруг него, весь покрытый ранами, Спартак, вращая с молниеносной быстротой свой страшный меч, поражал и валил всех, кто пытался нападать на него. Наконец дротик, брошенный на расстоянии двенадцати шагов, тяжело ранил его в левое бедро; он упал на колено, подставив врагам щит, мечом совершая чудеса нечеловеческой доблести, подобный Геркулесу, окруженному центаврами. Пронзенный, наконец, семью или восемью дротиками, пущенными ему в спину на расстоянии десяти шагов он упал навзничь и прошептал одно только слово:

— Ва…ле…рия…

В безмолвном удивлении окружили его труп римляне, видевшие, как геройски сражался он с начала битвы до последней минуты и как он погиб.

Так кончил свои дни этот необыкновенный человек, соединивший в себе высокие душевные качества, недюжинный ум, неукротимое мужество, редкую доблесть, глубокую мудрость — дарования, дающие право поставить его рядом с знаменитейшими полководцами, каких знает история.

Два часа спустя римляне ушли в свои палатки, и мрачное молчание поля битвы, освещаемого печальными лучами луны, нарушалось только стонами раненых и умирающих.

Но какая-то тень бродила по этой равнине, среди бездыханных тел.

Медленно приближалась она к месту, где битва была особенно продолжительной и жестокой. По-видимому, это был воин: шлем и оружие его блестели, когда попадал на них свет луны. Воин шагал долго, пока не достиг места, где упал Спартак. Здесь воин остановился. Он был мал ростом и строен. Нагнув голову над бездыханными телами, он рассматривал их одно за другим, пока, наконец, не заметил труп вождя гладиаторов. Он встал перед ним на колени, не без труда приподнял его белокурую голову и прислонил ее к трупу одного из римских центурионов, убитого Спартаком.

Луч луны упал на бледное лицо гладиатора. Маленький солдат, горько рыдая, прижал губы к этому бездыханному лицу и стал целовать его с трогательной нежностью.

Этот воин, как догадались, конечно, наши читатели, была Мирца Когда гладиаторы были окончательно разбиты, Мирца ускользнула от тех, кому Спартак ее доверил, и вернулась на поле битвы. Она уже не надеялась найти Спартака и Арторикса живыми и шла с одной только надеждой — поцеловать последний раз дорогие лица.

— О, Спартак!.. Брат мой!.. — воскликнула слабым голосом девушка, рыдая и покрывая поцелуями его лицо. — Каким я нахожу тебя!.. Живого места нет на тебе… Сколько ран!.. Сколько крови!..

Девушка остановилась. Стон, более отчетливый и более близкий, чем все остальные стоны, доносившийся до нее среди этого мрачного молчания, коснулся ее слуха.

Девушка не двинулась и продолжала целовать безжизненное лицо Спартака.

Опять послышался стон, и на этот раз в нем можно было разобрать какое-то слово.

Она немного пришла в себя, напрягла слух и услышала, как голос умирающего медленно произносил ее имя.

Девушка вскочила на ноги. Дрожь пробежала по ее телу. Она почувствовала, как капли холодного пота выступили у нее на лбу; с зрачками, расширенными от ужаса, спросила она громким голосом, не сознавая даже, что говорит, как будто ее мог слышать кто-нибудь:

— Во имя богов!.. Кто это?.. Кто меня зовет?..

— Мирца!.. О моя Мирца!.. — воскликнул на этот раз ясно умирающий.

— Что это? — закричала с внезапной радостью девушка. — Неужели правда?.. Арторикс?..

И прыгая через трупы, добежала до места, где лежал в луже крови, с холодным и бледным лицом Арторикс. Время от времени он медленно открывал веки, на которые смерть уже наложила свою тяжелую руку.

Мирца бросилась на землю рядом с ним и, покрывая его лицо поцелуями, восклицала:

— Ты жив… Мой любимый, мой обожаемый Арторикс! Может быть, я смогу спасти тебя.., Согрею тебя моим дыханием… Перевяжу твои раны… Унесу тебя в безопасное место…

Эти слова, пламя этих пылких поцелуев вывели умирающего из оцепенения. Открыв угасающие глаза, он произнес слабым голосом:

— Уже вместе?.. Так скоро?.. Значит, мы уже в Элизиуме… О моя Мирца?.. Но почему.., так холодно в Элизиуме?..

— Нет! — воскликнула девушка в порыве страсти, удваивая свои ласки. — Нет! Мы не в Элизиуме, это я, я — твоя Мирца!.. Ты жив.., будешь жить.., потому что я хочу, чтобы ты жил.., потому что мне нужно, чтобы ты был жив!..

Галл, медленно обвивая ослабевшими руками шею девушки, прошептал:

— Но значит это правда?.. Я еще жив.., и мне действительно.., дано счастье перед смертью.., поцеловать тебя?..

— Да, да, мой Арторикс.., но ты не должен умереть.., я твоя.., твоя всей душой…

— О, я умираю счастливый! Гез услышал.., мои молитвы… Голос Арторикса ослабевал; волнение и радость, испытанные им, окончательно его обессилили.

— О, Мирца! — воскликнул он, целуя девушку. — Я чувствую.., я умираю…

— Не умирай один.., подожди меня.., умрем вместе и вместе пойдем в Элизиум.

Выхватив в одно мгновение кинжал, который висел на поясе Арторикса, она твердой рукой вонзила его себе в шею. И, крепко обняв любимого юношу, воскликнула:

— С тобой умру, с тобой приду в обитель добрых душ!

— Что.., ты.., сделала? — прошептал чуть слышно умирающий.

— Разделяю твою судьбу.., возлюбленный мой…

Она также начинала говорить с трудом, ибо она почти совершенно перерезала себе сонную артерию; она еще крепче обняла юношу, прижалась губами к его губам, и оба застыли, соединенные в этом последнем поцелуе.

В этот момент два гладиатора, шагая очень осторожно через поле, пришли к месту, где упал Спартак. Они подняли труп, завернули его в большое Шерстяное одеяло и понесли.

В двух милях у дороги ил ждала деревенская телега, запряженная быками.

Положив в нее тело Спартака, они навалили на него мешки с зерном, которые лежали возле телеги, и труп гладиатора оказался совершенно скрытым.

Телега двинулась, а следом за нею пошли оба воина.

Эти два воина были близнецы Ацилий и Аквилий, сыновья Либедия, управителя тускуланской виллы Валерии. Они везли останки погибшего вождя в виллу любимой им женщины, чтобы сласти его тело от позора, которому его, наверно, подвергла бы наглая дерзость победителей. Заключение

Пятнадцать дней спустя после битвы при Браданусе война с гладиаторами была окончена. Те несколько тысяч, которые уцелели от этой резни, рассеянные в горах, без начальников, преследуемые по пятам с одной стороны Крассом, с другой Помпеем, были в несколько дней изрублены; только шесть тысяч взяты были живыми и повешены вдоль Аппиевой дороги от Калуи до Рима.

Среди убитых при Браданусе напрасно искали тело Спартака. Найти его так и не удалось. По этому поводу высказывались самые разнообразные предположения, очень далекие от истины.

Так окончилась эта война, которая длилась почти Четыре года и в которой гладиаторы доказали своим мужеством, что они были людьми, достойными свободы и способными к великим делам.

А теперь закончим эту историю, приведя наших читателей туда, где они вновь найдут двух действующих лиц этого рассказа.

Двадцать два дня спустя после Браданской битвы, когда Красе и Помпей, горя взаимной ненавистью и завистью, приближались с армиями к Риму, приписывая каждый себе честь подавления восстания и требуя консульства, в конклаве своей тускуланской виллы сидела на скамейке прекрасная Валерия, одетая в серую траурную столу.

Дочь Мессалы была очень бледна, и на ее лице лежала печать недавнего тяжелого горя. Веки ее опухли и были красны от долгих слез. Мягкие и густые, цвета воронова крыла волосы прядями падали на ее дивные плечи, и в темных глазах ее, на всем лице проглядывало глубокое отчаяние, терзавшее ее сердце. Она сидела, подперши голову рукой, перед изящным мраморным столиком, на котором стояла бронзовая позолоченная урна работы греческого мастера.

В другой руке она сжимала папирус. Черные глаза ее были устремлены на урну. В ее немом и глубоком горе прекрасную женщину можно было сравнить с Ниобеей, ибо, казалось, она говорила: «Смотрите, есть ли страдание, равное моему!»

Возле того же столика, на скамеечке, тоже в трауре стояла белокурая миловидная Постумия.

Девочка водила своими ручками по фигурам, листьям и рельефам, которые украшали погребальную урну, и время от времени смотрела на мать своими умными глазками, как бы сердясь на нее за это долгое молчание.

Та, вдруг очнувшись и переведя глаза на письмо, которое держала в правой руке, принялась снова его читать.

Вот что гласило это письмо:

Божественной Валерии Мессале от Спартака

Привет — и счастье

«Из любви к тебе, моя божественная Валерия, я встретился с Марком Крассом. На это я согласился ради тебя и нашей любимой Постумии, но претор Сицилии предложил мне жизнь и свободу ценой предательства.

Я предпочел быть неблагодарным по отношению к тебе, быть бесчеловечным к моей дочери, чем предать своих братьев и покрыть свое имя вечным позором.

Когда ты получишь это письмо, вероятно, меня уже не будет: мы накануне большой и решительной битвы, где я погибну со славой.

Такова воля враждебной судьбы.

На грани смерти я чувствую необходимость, о, мои обожаемая Валерия, просить у тебя прощения за все страдания, которые я причинил тебе.

Будь мужественной и живи, живи ради любви ко мне, живи ради нашей невинной девочки Такова просьба умирающего.

Слезы сжимают мне горло, я задыхаюсь, и меня утешает лишь одна мысль — что я смогу обнять тебя, твой бессмертный дух, в лучшем мире. К тебе с последним поцелуем летит последняя мысль, последнее биение сердца твоего Спартака.»

Кончив читать, она поднесла письмо к губам и разразилась рыданиями.

— Мама, почему ты так плачешь? — печально спросила девочка.

— Бедная моя девочка! — воскликнула Валерия, лаская белокурую кудрявую головку Постумии. — Ничего.. Ничего, не горюй, моя родная!

Прижав к себе головку девочки и покрывая ее поцелуями, она снова залилась слезами.

— С тобой ничего не случилось, а ты плачешь! — сказала Постумия с упреком. — Когда я плачу, ты говоришь, что я нехорошая. Сейчас ты нехорошая…

— О, не говори так!.. — воскликнула бедная женщина, лаская и целуя девочку еще горячее. — О, если бы ты знала, как мне больно от твоих слов.

— А когда ты плачешь, ты тоже делаешь мне больно.

— О, как ты мила и вместе с тем жестока, единственная отныне любовь моя!

И говоря гак, несчастная, снова поцеловав письмо и спрятав его на груди, протянула руки к Постумии Она посадила ее к себе на колени и, стараясь удержать слезы, сказала:

— Ты права, бедная малютка, я была нехорошей.., но больше не буду. Я буду всегда хорошей, буду думать только о тебе. А ты будешь любить бедную маму?

— О, всегда, всегда, крепко, крепко!

Говоря так, девочка подняла голову и, обвив шею матери, стала целовать ее.

Освободившись от материнских объятий, девочка стала гладить урну руками.

В конклаве наступило долгое молчание.

Вдруг Постумия спросила у матери:

— Скажи мне, мама, что там внутри?

Глаза Валерии наполнились слезами: скорбно подняв их к небу, она воскликнула:

— О, бедная малютка!..

И через мгновение, с трудом удержав рыдание, сказала дрожащим голосом — В этой урне, бедняжка, лежит прах твоего отца. И снова зарыдала.

1

Условный знак, принятый гладиаторами, чтобы иметь возможность говорить без боязни, что их поймут, в гладиаторских школах и в присутствии людей, чуждых их заговору Солнце это великий учитель, то есть, Спартак. (Примеч. автора)

2

Он не прислал приказов и хранит еще молчание. (Примеч. автора)

3

А заговорщики? (Примеч. автора)

4

Сигнал восстания. (Примеч. автора)

5

Римлянам. (Примеч. автора)

6

Каково число сторонников. (Примеч. автора)

7

Внимание, кто-то идет. (Примеч. автора)

8

Пусть охраняют выход. (Примеч. автора)

9

Захватим шпиона. (Примеч. автора)

10

Смерть его — наша жизнь.

11

Привет.

12

Следует сказать раз навсегда: война гладиаторов рассматривалась римлянами и их историками как война постыдная и позорная для Рима, и поэтому историки, щадя римскую гордость, уделяли ей мало внимания, пытались обойти как что-то, о чем больно вспоминать, старались преуменьшить ее значение и величие. Но против своей воли, они вынуждены были сказать столько, что этого оказалось достаточно, чтобы покрыть славой гладиаторов и в особенности Спартака. Мы без колебаний ставим его между Марием и Цезарем, ибо сам Луций Флор, наиболее высокомерный из римских историков, не скупящийся на всем протяжении своего рассказа на слова презрения по отношению к гладиаторам и их вождю, вынужден был признать, что «Спартак с величайшим мужеством, лично сражаясь в первых рядах, пал в сиянии славы доблестного полководца».

13

Да здравствуют веселые сатурналии! Да здравствуют веселые сатурналии!